• Дверь
  • Firuz Mustafa
  • Дверь


    oткрывающаяся во тьму

    ДВЕРЬ

    в эти мгновения словно устала принимать
    окропленные слезами господа жертвы

    (ДВЕРЬ)
    (роман. kантата.)


    ОТ АВТОРА


    «…ДВЕРЬ…» написана в 1987-1988гг. В конце 80-х годов я обращался во многие издательства и журналы с целью издания этого произведения, но безрезультатно. Не помогла и «перестройка», осветившая многие темные места того периода. В соседней России читателям уже были представлены в свое время не увидевшие свет «арестованные» произведения многих писателей (Приставкин, Булгаков, Рыбаков, Платонов и др.) Моя же «…ДВЕРЬ...» все никак не открывалась. Сейчас вошло в обычай говорить о том, что у нас нет «литературы из сундука». Конечно, я не отношу себя к «репрессированным», «диссидентам», но фактом является то, что отрывки из «…ДВЕРИ…» увидели свет на страницах некоторых газет и журналов только в середине 90-х. Один из «толстых» журналов напечатал усеченный вариант в конце 90-х. Я рад, что «Открывающаяся во тьму ДВЕРЬ словно устала принимать жертвы окропленные слезами господа» (название длинное, по объему компактное) после долгих лет, наконец, представлена читателю в полном объеме.


    Цветы, что в солнечные дни, при благоприятных условиях, источая аромат, раскрывают свои глянцевые лепестки, в пору хмурую, снежную, морозную вянут и желтеют, теряют аромат, грубеют и гибнут, наконец. И люди, как цветы: в пору жизни беззаботную, привольную они веселы и ласковы, а как попадают в ситуацию тяжелую, среду сложную, озлобляются, свирепеют, становясь жестокими существами.


    ПРОЛОГ. … Место, в народе называемое «Рудником» - старое русло мелкой речушки, в последние годы было передано под надзор людям в серых шинелях, после чего та мелкая речка высохла раз и навсегда. «Рудник», где когда-то немецкие инженеры с помощью местного населения добывали медь, железо, золото, теперь, говорят, превратился в кладбище. Это слухи, потому что не было человека, который толком знал бы, что на самом деле происходило в тех местах. А если и знал кто, молчал. Но иногда, особенно по ночам, из места, называемого «Рудником», слышались глухие выстрелы и стоны. Говорят, там, где в свое время ,добывали золото, расстреливали людей и закапывали в русле пересохшей реки. Об этом люди говорили тайком, со страхом, осторожно, не осмеливаясь даже взглянуть попристальнее в сторону «Рудника». Расстояние от центра до «Рудника» составляло где-то пятьсот километров. Теперь вместо пересохшей мелкой речушки там тек кровавый сель.



    ВСТУПЛЕНИЕ. АРИЭТТА. …и… …это должен был быть четвертый по счету расстреливаемый Им в эту ночь человек – и последний, кому предстояло умереть в этот день. Скоро тяжело откроется дверь, сделанная из дубовых досок, спотыкаясь, выйдет на порог человек в сопровождении двух вооруженных охранников, посмотрит на Него вначале внимательным, жалким взглядом, который сменится тупым безразличием, какое-то время постоит на месте, потом, почувствовав спиной холодное дуло ружья, тяжелым шагом направится во двор, откуда узкая калитка поведет его в ночную тьму, а оттуда к смерти, последнему пристанищу … Он был уверен, что допрашиваемый сейчас там внутри человек обязательно споткнется на выходе, а потом жалко-жалко посмотрит ему в лицо. Потому что до сегодняшнего дня, на протяжении всех тех месяцев, что проработал здесь, Он не раз был свидетелем того, как все допрашиваемые за дубовой дверью выходят оттуда одним и тем же шагом, одинаковой походкой, и выражение лиц у них одинаковое, у всех одно и то же. Хорошо знал он и то, что прежде, чем переступить этот порог, лица у этих людей были немного иными; в другое время их легко было отличить друг от друга по походке, поведению; обычно люди входили широким или мелким шагом, с разным выражением лица – страх, удивление, недоумение… встречались и улыбающиеся лица – но с того мгновения, как открывалась перед ними дубовая дверь, от прежних выражений на лицах их не оставалось и следа. В этом Он был уверен. На лицах, в глазах, где были страх, удивление, недоумение… и даже улыбка мелькала порой, потом уже читалось нечто иное. В действительности, называть это нечто выражением лица было неверно, потому что это было скорее отсутствием какого-либо выражения, чем-то вроде оцепенения, отупения и еще жалкости… На лицах людей, за которыми закрывалась дубовая дверь, поначалу теплился едва заметный отсвет, отчего-то напоминавший Ему затухающие лучи осеннего Солнца. Человек же, перед которым открывалась дубовая дверь, понимая, что скоро всему придет конец, забыв все страхи и надежды, думает о неизбежном: это боль, боль тела и души… Человек, которому никуда не убежать от смерти, прикидывает, с какого фланга она его атакует. С какого направления нападет смерть, зависело от Него, и сейчас, сидя на маленьком табурете в маленькой комнатке по эту сторону дубовой двери, Он с нетерпением ожидал появления четвертого человека, которого Он должен убить, и последнего, чья смерть предусмотрена была в эту ночь. Ждал не потому, что был особым любителем убивать; нет, просто потому что после четвертого убитого человека закончится Его рабочий день. После этого – то есть после того, как на совесть, как положено, выполнит очередное задание сегодняшнего дня, сдаст начальнику свое оружие, Он пойдет домой, помоется, ляжет рядом с женой, слушая сонное дыхание детей, прочтет про себя молитву и заснет тревожным сном…
    Но пока до конца рабочего дня оставалось еще достаточно времени…
    Скоро откроется дубовая дверь. Потом пройдет около получаса времени, с той стороны поселка послышится глухой выстрел, где-то залают собаки, тьма затопит двери и окна редких освещенных домов, все стихнет вокруг, и слышно будет только журчание реки, делящей поселок на две части. В журчании той реки таится что-то ужасное; что это такое, Он будет стараться определить для себя долгое время, но все безрезультатно, и, сторонясь этого непонятного ужаса, провожая день за днем, размышляя по вечерам о предстоящих на завтра делах, уходящую ночь молитвой будет Он тачать к грядущему утру …
    Завтра опять раза три-четыре откроется и закроется дубовая дверь, вперятся в Него застывшие глаза, мерцающие на ничего не выражающем лице, вышедший человек, как баран на бойню, пойдет впереди Него по направлению к ожидающей его, такой родной и близкой, смерти. Это будет другой человек, точно так же, как вчерашний человек не был человеком позавчерашним; и завтрашний человек не будет сегодняшним…
    И не было конца ни людям, ни заглатывающим их ночам, ни выстрелам, тревожащим те ночи. Не видно было конца и Его беспокойным снам…
    Он потерял счет времени, которое проработал здесь. Но день, когда приступил Он к работе, его цвет и запах, темную ночь, распявшую тот солнечный день, и страх той ночи, всю тяжесть и горечь того страха помнил Он хорошо.
    Грамоте Он учился у дяди. Умел читать и писать, человеком был спокойным, поначалу работал писарем, тем и семью кормил. Родителей потерял еще в детстве. Замужнюю теперь сестру и старшего брата вырастил дядя. Брат Его был врачом, образование получил за границей, в одном из городов Германии… Да, когда-то, то есть лет тридцать-сорок назад, в находившемся неподалеку от них местечке под названием «Рудник» добывали золото. Главным над здешними инженерами и рабочими был пожилой, крупного сложения немец. Дядя Его, получивший начальное образование и служивший при чиновнике, был знаком с несколькими инженерами; один из них по имени Ганс часто к ним захаживал, старался выучиться у Его дяди местному наречию, письму и обычаям, - это был худой, веснушчатый, проворный и трудолюбивый немец. Ганс, в свою очередь, обучал Его старшего брата немецкому языку, а в свободное время занимался с ним уроками. Любил Ганс иногда, взяв винтовку, сходить с братьями на охоту… Потом Ганс и дядя Его послали старшего брата учиться в какой-то немецкий город. Старший брат вернулся оттуда через шесть лет; он выучился, стал врачом, характером окреп. Тогда Он завидовал старшему брату, его одежде со значком на груди, его манерам, поведению… Он тоже хотел бы продолжить образование на родине Ганса, но дядя на это был не согласен, объяснив тем, что скоро немцы уйдут отсюда. И, правда, скоро стало неспокойно, работавшие на Руднике немецкие инженеры потихоньку стали уезжать. Последним покинул Рудник Ганс; прощаясь, веснушчатый немец, обнялся с Его дядей и старшим братом. Глаза Ганса полны были слез, дядя тоже расстроился, брат всхлипывал. Ему же не очень нравился этот конопатый немец, потому что Ганс не послал Его учиться и не занимался с ним…
    Сначала Он был писарем; помогло то, чему учил Его дядя – писать, читать. Пусть не был Он таким образованным, как брат, но писать и читать умел. Потом долгое время работал он мясником. Работа Ему нравилась: издалека взглянув краем глаза на животное, - будь то баран или корова, - Он точно называл его вес. Неплохо кормил семью. Оттого что умел писать и читать, помогал порой и соседям – то письмо напишет, то ребенка азбуке обучит… Зарабатывать любил честно, покупателей своих не обвешивал и не обсчитывал. Когда придется, и в долг давал на долгий срок. Долгом своим считал помогать бедным да убогим.



    ХОР. – Таг-таг-таг-тараг!..
    Потом звуки выстрелов заглохли, притупились:
    -Пыф-ф-ф…
    Потом на окрестности опустилась тишина.
    А потом запели улитки.
    Земля впитала влагу Небес.
    А улитки на все голоса распевали свои песни.



    РЕЧИТАТИВ. С сотворения мира на Землю приходят и уходят насекомые, птицы, звери и люди. Люди со дня рождения бегут от смерти, но сами того не ведая, к смерти спешат. Каков смысл жизни? Если последний адрес жизни - смерть, то к чему все эти муки и страдания?
    Судьба и жизнь людей, эпохами, веками идущих, шагающих, ползущих по дорогам, которым не видно конца, часто висит на волоске. Люди думают о себе, о мире, о смерти, но не могут вырваться и убежать ни от самих себя, ни от мира, ни от смерти.
    Как ни старался Мардан Халыг оглу, убежать от себя никак не мог. Пятый месяц он в бегах. Вопросы, что точно волки вгрызались в его нутро, не давали покоя: вернуться назад или нет? Убьют ли меня? И в чем моя вина, за что меня наказывать?..
    Из старой хибары в безлюдных местах, где он прятался, вся округа просматривалась, как на ладони. Ни одной живой души не было видно в этих местах…
    Стало холодать. Тряпье, которое стелил он по ночам на земляной пол вместо матраса, к утру отсыревало. В последнее время он чувствовал сухость в груди, боль в коленях, слабость в руках. Чувствовал и то, что сократилось расстояние между ним и смертью – это расстояние могло быть совершенно ничтожным, в пядь, или в несколько пядей; однако определить, каким образом будет исполнена смерть его, он не мог.
    Он бежал из тюрьмы. Тюрьма та раньше тюрьмой не была, но его арестовали и посадили туда; и не только его одного, еще четверых; всего их было пять человек. В этом месте когда-то проводились священные обряды, читались молитвы, вершился намаз, добрым словом поминались усопшие. А теперь это святое место временно превращено было в тюрьму. Стены строения покрыты пятнами, спертый, удушливый, тошнотворный воздух резал глаза. Отвратительный смрад, в котором мешались запахи крови, мочи, испражнений, впитывался в легкие заключенных, затруднял дыхание. Место, когда-то считавшееся святым, теперь для них было и спальней, и кухней, и туалетом.
    Мардан Халыг оглу пока толком не знал ни вины своей, ни причины ареста. Но из слов допрашивавших понял, что его считают особо опасным преступником: против него были выдвинуты обвинения, которые и во сне не могли ему привидеться.



    ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА (ДОПРОС).
    – Имя, отчество, фамилия…
    …-Возраст, профессия, адрес?..
    …-Считаете себя преступником?..
    На первые вопросы он отвечал сдержанно, но при слове «преступник» у него перехватило дыхание, загудело в ушах и не в силах сдержаться, он яростно накинулся на задающего вопросы:
    - Нисколько!.. Я – не преступник!
    - У нас на руках имеются доказательства, подтверждающие, что вы совершили преступления, подрывающие основы нашего государства…
    - Во-первых, я двадцать лет верно служу этому государству. И, во-вторых, что это за государство, если основы его может подорвать один человек?
    -Не уходите от вопроса. Если так, то скажите, вы и прежнему государству служили так же преданно?
    -Да… А как же иначе?..
    -От вас требуется четко и ясно отвечать на вопросы… С какого времени вы работаете в организации, деятельность которой направлена против нашего государства?
    -Я не знаю такой организации… И членом такой организации никогда не был…
    -Кого из членов этой организации вы знаете?
    -Если я не знаю о существовании такой организации, как могу я знать ее членов?..
    …Вернувшись к заключенным, он долго не мог прийти в себя. От злости тряслись руки, дрожали губы. Внутри у него будто костер разожгли, и дым его, клубясь, выходил вверх через макушку. «В чем моя вина, кому и что плохого я сделал? Работал рядовым учителем, учил детей писать и читать…»
    В тот вечер он отказался от куска хлеба и кружки воды, выдаваемых заключенным. Охранник молча унес обратно и хлеб, и воду.


    АРИОЗО. – Здесь священный дом Аллаха. Место, где впервые начали обучать наукам и грамоте. Поэтому, войдя, я снял обувь и совершил салават. А теперь смотрю – от святости здесь не осталось и следа. Разрушен мехраб. Знаете, что такое мехраб? Келья, указывающая направление Каабы. Минбер и того хуже. Что такое минбер? Кресло, в котором сидит мубаллиг. Пророк, до того, как вознестись, был унесен в святое место, и где находилось то место, не знал никто, кроме Аллаха. В том месте сейчас возвышается Ал-Месчид Ал-Гаса. Да, речь моя о том, что, ступая на святое место, человек должен жить священными чувствами. Сердце такого человека должно быть свободно от злобы и ненависти. Проклятый, проливающий кровь людскую, должен, рано или поздно, захлебнуться и утонуть в созданном им самим кровавом озере. В этом можете быть уверенны. Не верите? Бек Ага всегда был провидцем. Поживете – увидите. Умрете – увидят другие. Не каждому суждено пойти на смерть из святого места. И когда на смерть пойдете, держите голову высоко поднятой, поприветствуйте того, кого встретите, даже если это будет палач ваш. Если станете так поступать, никогда ни о чем не беспокойтесь, все будет хорошо.



    ВТОРАЯ ВСТРЕЧА (ДОПРОС).
    – Имя, отчество, фамилия…
    (Большая часть вопросов повторилась снова)
    -Вы в своей педагогической деятельности агитировали за старый режим, открыто выступали против достижений нашего общества…
    -Никогда…
    - Вы проводили обучение на старом алфавите…
    - Да…Потому что новый алфавит и сам еще достаточно не освоил…
    - Вы вели религиозную пропаганду…
    - Нет…
    - Вы верите в Аллаха?..
    - Да так… Честно говоря, мне трудно объяснить это…
    - Если так, как вы можете вести атеистическую пропаганду?..
    - Мне нет дела до Аллаха…
    - Вы в обществе нашем ищете, большей частью, темные стороны…
    - Я критиковал то, что не вмещалось в мое сознание. О том, что не нравилось мне, говорил открыто, при всех…
    - Такими действиями вы старались очернить нашу власть в глазах народа. Пытались издеваться над государством нашим…
    -Решительно нет!.. Никогда…


    ПЕРВОЕ ПИСЬМО. «Дорогой отец народов! Наш великий вождь! Разрешите, первым делом, выразить Вам и в Вашем лице всему нашему руководству, нашему государству глубокую благодарность за огромную заботу о нас.
    Кто я такой? Никто! Обычный гражданин. Всю жизнь был преданным рабом Вашим и Ваших идеалов, нет у меня ни недовольства этим миром, ни чаяний никаких. Я доволен выше головы строем нашим, его законами и порядками. Лично мне он дал все. Землю дал, счастье, прекрасную семью, троих детей подарил. И я, в свою очередь, делал для него все, что мог. Всю жизнь свою я был беспощаден к врагам его. По мере возможностей своих старался лишать голов тех, кто не хотел склонять их перед Вашей силой, оставлять без глаз тех, кто не хотел видеть добрых перемен, даруемых Вами, уши отрезать тем, кто не хотел слышать Вашего имени. Мне пришлось вынести немало мук на этом пути. На сегодняшний день я расстрелял больше пятидесяти врагов народа, более пятнадцати семей отправил в ссылку, разоблачил деятельность двух тайных организаций, скольких разбойников-бандитов замучил. Но теперь по неизвестным мне причинам арестовали меня самого. Якобы я был членом какой-то тайной организации. Как будто признаю религию, верю в Аллаха. Это в корне ошибочно. Ведь я верно служил новой власти. Достойно выполнял все данные мне поручения, всю свою сознательную жизнь посвятил счастью народа. А теперь меня самого схватили, как преступника. В чем я виноват? Конечно, я готов пройти любые испытания на пути к славным идеалам, которым посвятил жизнь свою. Но, клянусь, вины за мной нет.
    В нашей тюрьме, заведении, почитаемом во всем нашем государстве, мне очень хорошо. Комната, в которой мы находимся, большая и светлая. Но отчего-то, я извиняюсь, забыли построить тут туалет… Когда-то здесь было святое место – место поклонения. Тогда, может быть, и не было нужды в туалете. Но теперь, поскольку это уже государственное учреждение, чувствуется большая в нем надобность. Уже сколько дней мы ходим по нужде здесь же, в уголок… У входа в это учреждение повесили большой, красивый Ваш портрет. Но один угол его почернел. По-моему, его специально зачернили те, кто смотрит на Вас и на наше общество сквозь черные очки. Я требую наказать их…
    Здесь о нас очень хорошо заботятся. Сколько дней уже идет следствие. Следствие ведет очень гуманный, прекрасный, интеллигентный и светлый…человек. Но после допросов с нами иногда шутят, причем рукоприкладством…Сегодня вдруг стали допрашивать меня и, честно говоря, пошутили грубовато…Выбили шесть зубов, помяли ребра…Плеснув в лицо воды, привели в чувство…Нет, нет! Я не жалуюсь и не проявляю недовольства нашими законами. Что поделать, порой мы должны терпеть и эти пресные шутки.
    Обществу, государству нашему я всегда служил верой и правдой, и в дальнейшем тоже готов исполнить любой его приказ…Чувствую себя политически подготовленным, духовно зрелым, высоко развитым умственно и физически крепким. Это могут подтвердить все меня знающие. Я постоянно работаю над собой. Для усовершенствования моей политической зрелости здешние товарищи делают все, что могут.
    Меня арестовали по недоразумению. Прошу Вас выделить пару минут своего драгоценного времени, прочесть мое письмо и сделать особое распоряжение о моем освобождении… Я Вас уверяю, что по выходе из тюрьмы вновь посвящу всю свою жизнь пропаганде Ваших идеалов, буду еще более беспощаден к врагам Вашим, развею пепел их по ветру.
    Это письмо мое записывает Мардан Халыг оглу. Он здесь со мной. Он тоже доволен Вами и Вашей справедливой политикой. Мардан Халыг оглу, всю жизнь бывший писарем и учителем, тоже ни в чем не виноват. Нет, если и ошибся он, в будущем вину свою искупит. Я же вообще не ошибался.
    Даю слово, что оставшуюся часть жизни верно прослужу Вам. Напрасно назвали меня Аллахгулу. Я не верю в Аллаха. Я только Ваш раб. Я – раб вождя.
    С уважением: Аллахгулу».



    РЕЧИТАТИВ. …В тот вечер один из сидевших с ними заключенных не вернулся… Потом здоровенный охранник приволок кого-то и втолкнул внутрь. Мардан Халыг оглу узнал его: это был один из законников, вертевшихся возле Адиля, кажется, звали его Аллахгулу.Его ежедневно забирали отсюда,таща за собой,как чувал и,затем так же затаскивали обратно в угол.
    Говорит, что понятия не имеет о своей вине: всегда был услужлив, исполнял приказы вышестоящих… Ему и самому было что сказать верхам. Только писать не мог, да и грамотным особо не был, поэтому попросил его записать все, что сказать хотел. Устроившись в углу зловонной комнаты, Мардаг Халыг оглу стал внимать Аллахгулу, у которого было разбито лицо, и весь вид его был ужасен. Беды его и просьбы оказались столь пространны…
    В ту ночь с окраины поселка донеслись глухие выстрелы.
    Мардан Халыг оглу от звуков их вздрогнул и прислушался – казалось, кусочки свинца впивались в него… Тело покрылось холодным потом. Колени задрожали… Другого арестанта он не узнал. Звали того Асланом. Молодой был человек. Говорили, его столько били и мучили, что в последние дни его рвало кровью. Одну ногу он приволакивал… Самым взрослым среди заключенных был уважаемый всеми в округе мужчина; к тому же шейх; среди народа был известен, как Бек Ага. Осужден за религиозную пропаганду. Надзиратели почему-то его не били, то ли боялись, то ли из уважения… У него были белые мохнатые брови и длинная борода. Пальцы же у Бек Аги были странные: белые, нежные, длинные. Почти девичьи. Не будучи близко знакомыми с Марданом Халыг оглу, они, тем не менее, быстро нашли общий язык… Бек Ага оказался шутником. Оптимизм и бодрость шейха, о котором он до того был только наслышан, передались и ему. Шейх говорил, что не надо бояться смерти: она приходит в свое время и легко находит адрес, по которому направляется. Шейх ждал смерти, как приятного сна, как послания судьбы; он говорил, что мир – это вечная борьба хорошего и плохого, добра и зла; и если бы не эта борьба, миру нашему не быть; и короткую победу зла нужно воспринимать, как нечто естественное; ведь для того, чтобы добро жило вечно, зло иногда должно побеждать; потому как, если не будет на Земле зла, то и добра не различить, и тогда мир рухнет…
    Мардан Халыг оглу внимательно и уважительно слушал шейха… в ту же самую ночь он решился бежать. Но охранник был начеку, словно чувствовал что-то. У него же не было терпения ждать. Он решил твердо: или бежать, или умереть. Так и так смерть уже маячила перед ним. Оставалось только бежать; внезапно бросившись на вооруженного охранника, он стал душить его. У него не было мысли убивать, но, видя яростное сопротивление человека, бьющегося у него в руках, он напрягся, почувствовал, как руки его налились необычайной силой. Охранник захрипел, как колесо арбы, и смолк. В ночной темноте сверкнули его выпученные глаза. Аллахгулу, вскрикнув от страха, застонал, как будто душили его самого… Выпустив из рук бездыханное тело, Мардан Халыг оглу растерянно оглядывался, обводя товарищей взглядом. Аслан ползком, волоча ноги, отодвинулся в темный угол…
    Бек Ага торопливо благословил его: если и совершил ты грех, убив человека, Всевышний тебя простит, одним злом на Земле стало меньше, наказал мерзавца, если и воскреснет он в судный день, грех свой осознает.
    Но ему показалось, что надзиратель жив, не умер он; труп его у двери напоминал большой пень. Мардан Халыг оглу задумался, заколебался. Дрожь пробрала его. Но времени на раздумья не было. Взяв ружье надзирателя, крепко зажал его подмышкой и ушел в глубину ночи. Потом часто виделись ему выпученные глаза задушенного им человека…
    Далеко, очень далеко пели улитки.
    Ближе к утру, он снова услышал выстрелы. То ли опять кого-то расстреливали, то ли его искали…


    КАВАТИНА. Скоро с жутким скрипом отворится дубовая дверь, и вооруженные охранники сдадут ему человека, приговоренного к расстрелу, Он же, наставив в спину приговоренного к расстрелу человека штык винтовки, выведет его во двор, где двое из трех охранников контрольного поста, дремлющих в это время у старой лампы, слабого света которой едва хватало даже для одной комнаты, быстро выйдут во двор, один и