...
  • Pоманы. Romanlar. Rusca
  • Firuz Mustafa



  • Фируз МУСТАФА






    Райский Цветок


    романы













    Баку.2020




    фируз мустафа

    райский цветок

    (романы)

    В новую книгу Фируза Мустафы включены два его романа. Автор представляет своим читателям возможность размышлять, восхищаться вместе с персонажами и прежде всего, думать, думать и еще раз думать.


    ©Firuz Mustafa.2020.səh.,372
    ©Фируз Мустафа.2020.стр.,372
    "Renessans-A" nəşriyyat evi.2020

    4502020000
    F-----------------2020
    009

    Bakı.2020.






    oткрывающаяся во тьму

    ДВЕРЬ

    в эти мгновения словно устала
    принимать окропленные
    слезами господа жертвы























    …ДВЕРЬ…
    (роман.кантата)

    ОТ АВТОРА



    «…ДВЕРЬ…» написана в 1987-1988гг. В конце 80-х годов я обращался во многие издательства и журналы с целью издания этого произведения, но безрезультатно. Не помогла и «перестройка», осветившая многие темные места того периода. В соседней России читателям уже были представлены в свое время не увидевшие свет «арестованные» произведения многих писателей (Приставкин, Булгаков, Рыбаков, Платонов и др.) Моя же «…ДВЕРЬ...» все никак не открывалась. Сейчас вошло в обычай говорить о том, что у нас нет «литературы из сундука». Конечно, я не отношу себя к «репрессированным», «диссидентам», но фактом является то, что отрывки из «…ДВЕРИ…» увидели свет на страницах некоторых газет и журналов только в середине 90-х. Один из «толстых» журналов напечатал усеченный вариант в конце 90-х. Я рад, что «Открывающаяся во тьму ДВЕРЬ словно устала принимать жертвы окропленные слезами господа» (название длинное, по объему компактное) после долгих лет, наконец, представлена читателю в полном объеме.






























    Цветы, что в солнечные дни, при благоприятных условиях, источая аромат, раскрывают свои глянцевые лепестки, в пору хмурую, снежную, морозную вянут и желтеют, теряют аромат, грубеют и гибнут, наконец. И люди, как цветы: в пору жизни беззаботную, привольную они веселы и ласковы, а как попадают в ситуацию тяжелую, среду сложную, озлобляются, свирепеют, становясь жестокими существами.



















    ПРОЛОГ. … Место, в народе называемое «Рудником» - старое русло мелкой речушки, в последние годы было передано под надзор людям в серых шинелях, после чего та мелкая речка высохла раз и навсегда. «Рудник», где когда-то немецкие инженеры с помощью местного населения добывали медь, железо, золото, теперь, говорят, превратился в кладбище. Это слухи, потому что не было человека, который толком знал бы, что на самом деле происходило в тех местах. А если и знал кто, молчал. Но иногда, особенно по ночам, из места, называемого «Рудником», слышались глухие выстрелы и стоны. Говорят, там, где в свое время ,добывали золото, расстреливали людей и закапывали в русле пересохшей реки. Об этом люди говорили тайком, со страхом, осторожно, не осмеливаясь даже взглянуть попристальнее в сторону «Рудника». Расстояние от центра до «Рудника» составляло где-то пятьсот километров. Теперь вместо пересохшей мелкой речушки там тек кровавый сель.







    ВСТУПЛЕНИЕ. АРИЭТТА. …и… …это должен был быть четвертый по счету расстреливаемый Им в эту ночь человек – и последний, кому предстояло умереть в этот день. Скоро тяжело откроется дверь, сделанная из дубовых досок, спотыкаясь, выйдет на порог человек в сопровождении двух вооруженных охранников, посмотрит на Него вначале внимательным, жалким взглядом, который сменится тупым безразличием, какое-то время постоит на месте, потом, почувствовав спиной холодное дуло ружья, тяжелым шагом направится во двор, откуда узкая калитка поведет его в ночную тьму, а оттуда к смерти, последнему пристанищу … Он был уверен, что допрашиваемый сейчас там внутри человек обязательно споткнется на выходе, а потом жалко-жалко посмотрит ему в лицо. Потому что до сегодняшнего дня, на протяжении всех тех месяцев, что проработал здесь, Он не раз был свидетелем того, как все допрашиваемые за дубовой дверью выходят оттуда одним и тем же шагом, одинаковой походкой, и выражение лиц у них одинаковое, у всех одно и то же. Хорошо знал он и то, что прежде, чем переступить этот порог, лица у этих людей были немного иными; в другое время их легко было отличить друг от друга по походке, поведению; обычно люди входили широким или мелким шагом, с разным выражением лица – страх, удивление, недоумение… встречались и улыбающиеся лица – но с того мгновения, как открывалась перед ними дубовая дверь, от прежних выражений на лицах их не оставалось и следа. В этом Он был уверен. На лицах, в глазах, где были страх, удивление, недоумение… и даже улыбка мелькала порой, потом уже читалось нечто иное. В действительности, называть это нечто выражением лица было неверно, потому что это было скорее отсутствием какого-либо выражения, чем-то вроде оцепенения, отупения и еще жалкости… На лицах людей, за которыми закрывалась дубовая дверь, поначалу теплился едва заметный отсвет, отчего-то напоминавший Ему затухающие лучи осеннего Солнца. Человек же, перед которым открывалась дубовая дверь, понимая, что скоро всему придет конец, забыв все страхи и надежды, думает о неизбежном: это боль, боль тела и души… Человек, которому никуда не убежать от смерти, прикидывает, с какого фланга она его атакует. С какого направления нападет смерть, зависело от Него, и сейчас, сидя на маленьком табурете в маленькой комнатке по эту сторону дубовой двери, Он с нетерпением ожидал появления четвертого человека, которого Он должен убить, и последнего, чья смерть предусмотрена была в эту ночь. Ждал не потому, что был особым любителем убивать; нет, просто потому что после четвертого убитого человека закончится Его рабочий день. После этого – то есть после того, как на совесть, как положено, выполнит очередное задание сегодняшнего дня, сдаст начальнику свое оружие, Он пойдет домой, помоется, ляжет рядом с женой, слушая сонное дыхание детей, прочтет про себя молитву и заснет тревожным сном…
    Но пока до конца рабочего дня оставалось еще достаточно времени…
    Скоро откроется дубовая дверь. Потом пройдет около получаса времени, с той стороны поселка послышится глухой выстрел, где-то залают собаки, тьма затопит двери и окна редких освещенных домов, все стихнет вокруг, и слышно будет только журчание реки, делящей поселок на две части. В журчании той реки таится что-то ужасное; что это такое, Он будет стараться определить для себя долгое время, но все безрезультатно, и, сторонясь этого непонятного ужаса, провожая день за днем, размышляя по вечерам о предстоящих на завтра делах, уходящую ночь молитвой будет Он тачать к грядущему утру …
    Завтра опять раза три-четыре откроется и закроется дубовая дверь, вперятся в Него застывшие глаза, мерцающие на ничего не выражающем лице, вышедший человек, как баран на бойню, пойдет впереди Него по направлению к ожидающей его, такой родной и близкой, смерти. Это будет другой человек, точно так же, как вчерашний человек не был человеком позавчерашним; и завтрашний человек не будет сегодняшним…
    И не было конца ни людям, ни заглатывающим их ночам, ни выстрелам, тревожащим те ночи. Не видно было конца и Его беспокойным снам…

    Он потерял счет времени, которое проработал здесь. Но день, когда приступил Он к работе, его цвет и запах, темную ночь, распявшую тот солнечный день, и страх той ночи, всю тяжесть и горечь того страха помнил Он хорошо.
    Грамоте Он учился у дяди. Умел читать и писать, человеком был спокойным, поначалу работал писарем, тем и семью кормил. Родителей потерял еще в детстве. Замужнюю теперь сестру и старшего брата вырастил дядя. Брат Его был врачом, образование получил за границей, в одном из городов Германии… Да, когда-то, то есть лет тридцать-сорок назад, в находившемся неподалеку от них местечке под названием «Рудник» добывали золото. Главным над здешними инженерами и рабочими был пожилой, крупного сложения немец. Дядя Его, получивший начальное образование и служивший при чиновнике, был знаком с несколькими инженерами; один из них по имени Ганс часто к ним захаживал, старался выучиться у Его дяди местному наречию, письму и обычаям, - это был худой, веснушчатый, проворный и трудолюбивый немец. Ганс, в свою очередь, обучал Его старшего брата немецкому языку, а в свободное время занимался с ним уроками. Любил Ганс иногда, взяв винтовку, сходить с братьями на охоту… Потом Ганс и дядя Его послали старшего брата учиться в какой-то немецкий город. Старший брат вернулся оттуда через шесть лет; он выучился, стал врачом, характером окреп. Тогда Он завидовал старшему брату, его одежде со значком на груди, его манерам, поведению… Он тоже хотел бы продолжить образование на родине Ганса, но дядя на это был не согласен, объяснив тем, что скоро немцы уйдут отсюда. И, правда, скоро стало неспокойно, работавшие на Руднике немецкие инженеры потихоньку стали уезжать. Последним покинул Рудник Ганс; прощаясь, веснушчатый немец, обнялся с Его дядей и старшим братом. Глаза Ганса полны были слез, дядя тоже расстроился, брат всхлипывал. Ему же не очень нравился этот конопатый немец, потому что Ганс не послал Его учиться и не занимался с ним…

    Сначала Он был писарем; помогло то, чему учил Его дядя – писать, читать. Пусть не был Он таким образованным, как брат, но писать и читать умел. Потом долгое время работал он мясником. Работа Ему нравилась: издалека взглянув краем глаза на животное, - будь то баран или корова, - Он точно называл его вес. Неплохо кормил семью. Оттого что умел писать и читать, помогал порой и соседям – то письмо напишет, то ребенка азбуке обучит… Зарабатывать любил честно, покупателей своих не обвешивал и не обсчитывал. Когда придется, и в долг давал на долгий срок. Долгом своим считал помогать бедным да убогим.






















    ХОР. – Таг-таг-таг-тараг!..
    Потом звуки выстрелов заглохли, притупились:
    -Пыф-ф-ф…
    Потом на окрестности опустилась тишина.
    А потом запели улитки.
    Земля впитала влагу Небес.
    А улитки на все голоса распевали свои песни.






















    РЕЧИТАТИВ. С сотворения мира на Землю приходят и уходят насекомые, птицы, звери и люди. Люди со дня рождения бегут от смерти, но сами того не ведая, к смерти спешат. Каков смысл жизни? Если последний адрес жизни - смерть, то к чему все эти муки и страдания?
    Судьба и жизнь людей, эпохами, веками идущих, шагающих, ползущих по дорогам, которым не видно конца, часто висит на волоске. Люди думают о себе, о мире, о смерти, но не могут вырваться и убежать ни от самих себя, ни от мира, ни от смерти.

    Как ни старался Мардан Халыг оглу, убежать от себя никак не мог. Пятый месяц он в бегах. Вопросы, что точно волки вгрызались в его нутро, не давали покоя: вернуться назад или нет? Убьют ли меня? И в чем моя вина, за что меня наказывать?..

    Из старой хибары в безлюдных местах, где он прятался, вся округа просматривалась, как на ладони. Ни одной живой души не было видно в этих местах…

    Стало холодать. Тряпье, которое стелил он по ночам на земляной пол вместо матраса, к утру отсыревало. В последнее время он чувствовал сухость в груди, боль в коленях, слабость в руках. Чувствовал и то, что сократилось расстояние между ним и смертью – это расстояние могло быть совершенно ничтожным, в пядь, или в несколько пядей; однако определить, каким образом будет исполнена смерть его, он не мог.
    Он бежал из тюрьмы. Тюрьма та раньше тюрьмой не была, но его арестовали и посадили туда; и не только его одного, еще четверых; всего их было пять человек. В этом месте когда-то проводились священные обряды, читались молитвы, вершился намаз, добрым словом поминались усопшие. А теперь это святое место временно превращено было в тюрьму. Стены строения покрыты пятнами, спертый, удушливый, тошнотворный воздух резал глаза. Отвратительный смрад, в котором мешались запахи крови, мочи, испражнений, впитывался в легкие заключенных, затруднял дыхание. Место, когда-то считавшееся святым, теперь для них было и спальней, и кухней, и туалетом.
    Мардан Халыг оглу пока толком не знал ни вины своей, ни причины ареста. Но из слов допрашивавших понял, что его считают особо опасным преступником: против него были выдвинуты обвинения, которые и во сне не могли ему привидеться.
































    ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА (ДОПРОС).
    – Имя, отчество, фамилия…
    …-Возраст, профессия, адрес?..
    …-Считаете себя преступником?..
    На первые вопросы он отвечал сдержанно, но при слове «преступник» у него перехватило дыхание, загудело в ушах и не в силах сдержаться, он яростно накинулся на задающего вопросы:
    - Нисколько!.. Я – не преступник!
    - У нас на руках имеются доказательства, подтверждающие, что вы совершили преступления, подрывающие основы нашего государства…
    - Во-первых, я двадцать лет верно служу этому государству. И, во-вторых, что это за государство, если основы его может подорвать один человек?
    -Не уходите от вопроса. Если так, то скажите, вы и прежнему государству служили так же преданно?
    -Да… А как же иначе?..
    -От вас требуется четко и ясно отвечать на вопросы… С какого времени вы работаете в организации, деятельность которой направлена против нашего государства?
    -Я не знаю такой организации… И членом такой организации никогда не был…
    -Кого из членов этой организации вы знаете?
    -Если я не знаю о существовании такой организации, как могу я знать ее членов?..
    …Вернувшись к заключенным, он долго не мог прийти в себя. От злости тряслись руки, дрожали губы. Внутри у него будто костер разожгли, и дым его, клубясь, выходил вверх через макушку. «В чем моя вина, кому и что плохого я сделал? Работал рядовым учителем, учил детей писать и читать…»
    В тот вечер он отказался от куска хлеба и кружки воды, выдаваемых заключенным. Охранник молча унес обратно и хлеб, и воду.




















    АРИОЗО. – Здесь священный дом Аллаха. Место, где впервые начали обучать наукам и грамоте. Поэтому, войдя, я снял обувь и совершил салават. А теперь смотрю – от святости здесь не осталось и следа. Разрушен мехраб. Знаете, что такое мехраб? Келья, указывающая направление Каабы. Минбер и того хуже. Что такое минбер? Кресло, в котором сидит мубаллиг. Пророк, до того, как вознестись, был унесен в святое место, и где находилось то место, не знал никто, кроме Аллаха. В том месте сейчас возвышается Ал-Месчид Ал-Гаса. Да, речь моя о том, что, ступая на святое место, человек должен жить священными чувствами. Сердце такого человека должно быть свободно от злобы и ненависти. Проклятый, проливающий кровь людскую, должен, рано или поздно, захлебнуться и утонуть в созданном им самим кровавом озере. В этом можете быть уверенны. Не верите? Бек Ага всегда был провидцем. Поживете – увидите. Умрете – увидят другие. Не каждому суждено пойти на смерть из святого места. И когда на смерть пойдете, держите голову высоко поднятой, поприветствуйте того, кого встретите, даже если это будет палач ваш. Если станете так поступать, никогда ни о чем не беспокойтесь, все будет хорошо.
































    ВТОРАЯ ВСТРЕЧА (ДОПРОС).
    – Имя, отчество, фамилия…
    (Большая часть вопросов повторилась снова)
    -Вы в своей педагогической деятельности агитировали за старый режим, открыто выступали против достижений нашего общества…
    -Никогда…
    - Вы проводили обучение на старом алфавите…
    - Да…Потому что новый алфавит и сам еще достаточно не освоил…
    - Вы вели религиозную пропаганду…
    -Нет…
    - Вы верите в Аллаха?..
    - Да так… Честно говоря, мне трудно объяснить это…
    - Если так, как вы можете вести атеистическую пропаганду?..
    - Мне нет дела до Аллаха…
    - Вы в обществе нашем ищете, большей частью, темные стороны…
    - Я критиковал то, что не вмещалось в мое сознание. О том, что не нравилось мне, говорил открыто, при всех…

    - Такими действиями вы старались очернить нашу власть в глазах народа. Пытались издеваться над государством нашим…
    -Решительно нет!.. Никогда…































    ПЕРВОЕ ПИСЬМО. «Дорогой отец народов! Наш великий вождь! Разрешите, первым делом, выразить Вам и в Вашем лице всему нашему руководству, нашему государству глубокую благодарность за огромную заботу о нас.
    Кто я такой? Никто! Обычный гражданин. Всю жизнь был преданным рабом Вашим и Ваших идеалов, нет у меня ни недовольства этим миром, ни чаяний никаких. Я доволен выше головы строем нашим, его законами и порядками. Лично мне он дал все. Землю дал, счастье, прекрасную семью, троих детей подарил. И я, в свою очередь, делал для него все, что мог. Всю жизнь свою я был беспощаден к врагам его. По мере возможностей своих старался лишать голов тех, кто не хотел склонять их перед Вашей силой, оставлять без глаз тех, кто не хотел видеть добрых перемен, даруемых Вами, уши отрезать тем, кто не хотел слышать Вашего имени. Мне пришлось вынести немало мук на этом пути. На сегодняшний день я расстрелял больше пятидесяти врагов народа, более пятнадцати семей отправил в ссылку, разоблачил деятельность двух тайных организаций, скольких разбойников-бандитов замучил. Но теперь по неизвестным мне причинам арестовали меня самого. Якобы я был членом какой-то тайной организации. Как будто признаю религию, верю в Аллаха. Это в корне ошибочно. Ведь я верно служил новой власти. Достойно выполнял все данные мне поручения, всю свою сознательную жизнь посвятил счастью народа. А теперь меня самого схватили, как преступника. В чем я виноват? Конечно, я готов пройти любые испытания на пути к славным идеалам, которым посвятил жизнь свою. Но, клянусь, вины за мной нет.
    В нашей тюрьме, заведении, почитаемом во всем нашем государстве, мне очень хорошо. Комната, в которой мы находимся, большая и светлая. Но отчего-то, я извиняюсь, забыли построить тут туалет… Когда-то здесь было святое место – место поклонения. Тогда, может быть, и не было нужды в туалете. Но теперь, поскольку это уже государственное учреждение, чувствуется большая в нем надобность. Уже сколько дней мы ходим по нужде здесь же, в уголок… У входа в это учреждение повесили большой, красивый Ваш портрет. Но один угол его почернел. По-моему, его специально зачернили те, кто смотрит на Вас и на наше общество сквозь черные очки. Я требую наказать их…
    Здесь о нас очень хорошо заботятся. Сколько дней уже идет следствие. Следствие ведет очень гуманный, прекрасный, интеллигентный и светлый…человек. Но после допросов с нами иногда шутят, причем рукоприкладством…
    Сегодня вдруг стали допрашивать меня и, честно говоря, пошутили грубовато…Выбили шесть зубов, помяли ребра…Плеснув в лицо воды, привели в чувство…Нет, нет! Я не жалуюсь и не проявляю недовольства нашими законами. Что поделать, порой мы должны терпеть и эти пресные шутки.
    Обществу, государству нашему я всегда служил верой и правдой, и в дальнейшем тоже готов исполнить любой его приказ…Чувствую себя политически подготовленным, духовно зрелым, высоко развитым умственно и физически крепким. Это могут подтвердить все меня знающие. Я постоянно работаю над собой. Для усовершенствования моей политической зрелости здешние товарищи делают все, что могут.
    Меня арестовали по недоразумению. Прошу Вас выделить пару минут своего драгоценного времени, прочесть мое письмо и сделать особое распоряжение о моем освобождении… Я Вас уверяю, что по выходе из тюрьмы вновь посвящу всю свою жизнь пропаганде Ваших идеалов, буду еще более беспощаден к врагам Вашим, развею пепел их по ветру.
    Это письмо мое записывает Мардан Халыг оглу. Он здесь со мной. Он тоже доволен Вами и Вашей справедливой политикой. Мардан Халыг оглу, всю жизнь бывший писарем и учителем, тоже ни в чем не виноват. Нет, если и ошибся он, в будущем вину свою искупит. Я же вообще не ошибался.

    Даю слово, что оставшуюся часть жизни верно прослужу Вам. Напрасно назвали меня Аллахгулу. Я не верю в Аллаха. Я только Ваш раб. Я – раб вождя.

    С уважением: Аллахгулу».























    РЕЧИТАТИВ. …В тот вечер один из сидевших с ними заключенных не вернулся… Потом здоровенный охранник приволок кого-то и втолкнул внутрь. Мардан Халыг оглу узнал его: это был один из законников, вертевшихся возле Адиля, кажется, звали его Аллахгулу.Его ежедневно забирали отсюда,таща за собой,как чувал и,затем так же затаскивали обратно в угол.
    Говорит, что понятия не имеет о своей вине: всегда был услужлив, исполнял приказы вышестоящих… Ему и самому было что сказать верхам. Только писать не мог, да и грамотным особо не был, поэтому попросил его записать все, что сказать хотел. Устроившись в углу зловонной комнаты, Мардаг Халыг оглу стал внимать Аллахгулу, у которого было разбито лицо, и весь вид его был ужасен. Беды его и просьбы оказались столь пространны…
    В ту ночь с окраины поселка донеслись глухие выстрелы.
    Мардан Халыг оглу от звуков их вздрогнул и прислушался – казалось, кусочки свинца впивались в него… Тело покрылось холодным потом. Колени задрожали… Другого арестанта он не узнал. Звали того Асланом. Молодой был человек. Говорили, его столько били и мучили, что в последние дни его рвало кровью. Одну ногу он приволакивал… Самым взрослым среди заключенных был уважаемый всеми в округе мужчина; к тому же шейх; среди народа был известен, как Бек Ага. Осужден за религиозную пропаганду. Надзиратели почему-то его не били, то ли боялись, то ли из уважения… У него были белые мохнатые брови и длинная борода. Пальцы же у Бек Аги были странные: белые, нежные, длинные. Почти девичьи. Не будучи близко знакомыми с Марданом Халыг оглу, они, тем не менее, быстро нашли общий язык… Бек Ага оказался шутником. Оптимизм и бодрость шейха, о котором он до того был только наслышан, передались и ему. Шейх говорил, что не надо бояться смерти: она приходит в свое время и легко находит адрес, по которому направляется. Шейх ждал смерти, как приятного сна, как послания судьбы; он говорил, что мир – это вечная борьба хорошего и плохого, добра и зла; и если бы не эта борьба, миру нашему не быть; и короткую победу зла нужно воспринимать, как нечто естественное; ведь для того, чтобы добро жило вечно, зло иногда должно побеждать; потому как, если не будет на Земле зла, то и добра не различить, и тогда мир рухнет…
    Мардан Халыг оглу внимательно и уважительно слушал шейха… в ту же самую ночь он решился бежать. Но охранник был начеку, словно чувствовал что-то. У него же не было терпения ждать. Он решил твердо: или бежать, или умереть. Так и так смерть уже маячила перед ним. Оставалось только бежать; внезапно бросившись на вооруженного охранника, он стал душить его. У него не было мысли убивать, но, видя яростное сопротивление человека, бьющегося у него в руках, он напрягся, почувствовал, как руки его налились необычайной силой. Охранник захрипел, как колесо арбы, и смолк. В ночной темноте сверкнули его выпученные глаза. Аллахгулу, вскрикнув от страха, застонал, как будто душили его самого… Выпустив из рук бездыханное тело, Мардан Халыг оглу растерянно оглядывался, обводя товарищей взглядом. Аслан ползком, волоча ноги, отодвинулся в темный угол…
    Бек Ага торопливо благословил его: если и совершил ты грех, убив человека, Всевышний тебя простит, одним злом на Земле стало меньше, наказал мерзавца, если и воскреснет он в судный день, грех свой осознает.
    Но ему показалось, что надзиратель жив, не умер он; труп его у двери напоминал большой пень. Мардан Халыг оглу задумался, заколебался. Дрожь пробрала его. Но времени на раздумья не было. Взяв ружье надзирателя, крепко зажал его подмышкой и ушел в глубину ночи. Потом часто виделись ему выпученные глаза задушенного им человека…
    Далеко, очень далеко пели улитки.
    Ближе к утру, он снова услышал выстрелы. То ли опять кого-то расстреливали, то ли его искали…































    КАВАТИНА. Скоро с жутким скрипом отворится дубовая дверь, и вооруженные охранники сдадут ему человека, приговоренного к расстрелу, Он же, наставив в спину приговоренного к расстрелу человека штык винтовки, выведет его во двор, где двое из трех охранников контрольного поста, дремлющих в это время у старой лампы, слабого света которой едва хватало даже для одной комнаты, быстро выйдут во двор, один из них прихватив железную лопату и лежащий рядом со старой лампой новый фонарь, который зажжет, выходя из помещения, второй же - схватив лишь ружье, после чего третий охранник проводит их – Его, Его коллег-охранников и приговоренного к расстрелу, - до ворот, выведет со двора и вернется обратно, они же широкой проселочной дорогой поспешат к кромке леса, к месту, называемому Рудником, и снова впереди будет идти Он, следом охранник с новым фонарем и ружьем, а за ними – торопливо двигаться охранник с одним ружьем, они пройдут до конца этот короткий и длинный (для кого как!) путь, наконец, остановятся в месте, называемом «Рудник», охранник с новым фонарем направит свет его на идущего впереди приговоренного к смерти человека, а Он, не поднимая винтовки, смерит взглядом с головы до ног приговоренного, ища подходящую для прицела точку, найдя которую, прицелится в этом направлении, бормоча что-то себе по нос (свою молитву), аккуратно исполнит порученное ему задание, потом той же дорогой с друзьями-охранниками вернется обратно, сдаст начальнику оружие, пойдет домой, умоется, ляжет рядом с женой и, слушая сонное дыхание детей, читая про себя молитву, уснет…
    Он давно потерял счет расстрелянным им людям. Вначале считал: один, два, три, десять, пятьдесят… Кажется, сбился со счета, когда цифра перевалила за сто. За месяц до Его прихода людей расстреливали целыми группами, приводя как баранов на бойню. Тогда и стрельба была продолжительной. Потом этот закон почему-то аннулировали. Кто-то говорил, что длительная стрельба нарушает покой жителей поселка, а кто-то выдвигал версию о том, что тяжело хоронить сразу такое количество расстрелянных, зарытые наспех трупы наутро раскапывают бездомные собаки, раздирают на куски и растаскивают по округе внутренности… В месте, именуемом Рудником, часто можно было наткнуться на обглоданные черепа, руки и ноги. Их тошнотворный запах иногда ветер доносил и до этих мест….
    Он хорошо помнит лицо первого расстрелянного им человека. Отчего-то Он не мог вспомнить ясно людей, расстрелянных им потом…да, то были первые дни выдвижения Его на новую должность, Ему выдали новую одежду, шапку, обувь. И винтовка была новенькой: начальник Адилов, выдвинувший Его от мясницкого пня на новую должность, интересовавшийся Его политическим мировоззрением, научными познаниями, образованием, умением молчать… словом, вообще всем, давший Ему первые советы, пожелав Ему успехов в будущих делах, передал бразды правления новой должностью в его руки…
    Да, тогда была зима. На дворе стужа; казалось, заледенев, застыли даже наводящие ужас на человека, завывающие звуки деревьев… Сидя на этом же маленьком табурете, внимательно прислушиваясь, Он пытался разобрать разговор за тяжелой дубовой дверью. Но оттуда ничего не было слышно, кроме редких стонов и глухих ударов. Как будто кого-то били. Как будто кто-то всхлипывал, прося пощады.
    Потом звуки стихли.
    Потом послышался шум воды.
    Потом едва различимый звук шагов… и, наконец, тяжелая дубовая дверь отворилась и перед двумя вооруженными людьми показался еле стоящий на ногах, худой, как скелет, изнуренный человек: в тусклом свете комнаты он напоминал, скорее, призрак, тень, чем человека…
    Он быстро поднялся на ноги. Табурет упал на бок. Взяв винтовку, пошел вперед. Его уже обстоятельно обучили. Он знал, где и как должно быть приведено в исполнение наказание…
    Он деловито прижал к груди ружье, кивком головы скомандовал еле стоящему на ногах, внимательно и жалко глядящему на Него человеку: «вперед, к двери!», и сам двинулся за ним. Приговоренный к смерти человек заплетающейся походкой вышел во двор. Он ни на миг не хотел выпускать из виду приговоренного к смерти человека: преступник мог сбежать. Только много позднее Он понял, что ни один из вышедших из-за дубовой двери сбежать не сможет – после «подготовки», проведенной там, внутри, не то, что бежать, даже попытку такую предпринять было невозможно… Нет, два-три раза все же такие попытки были. Три-четыре месяца назад после усиленной «подготовки» за дубовой дверью Ему сдали парня богатырского сложения, предупредив быть бдительным, потому как тип этот здоров, как бык, вдруг захочет бежать… Как оказалось, они были правы: попытка такая предпринята была по дороге: «бык» напал на охранника, шедшего с ружьем, фонарем и железной лопатой, в мгновенье ока в руках его оказалось ружье, которое он тут же на них наставил (как развязал он веревки на руках?), собираясь нажать на курок… Но вовремя раздавшийся выстрел не дал ему развернуться: Его пуля свалила «быка» на землю. Приговоренный к смерти человек не знал, что у охранника с фонарем ружье не заряжено, и даже нажми он на курок, ничего бы не произошло. На самом деле, ружье второго охранника тоже было не заряжено – запасные пули Он носил в кармане. Только его винтовка всегда была наготове. Пару раз, то ли оттого что пули пролежали в сыром месте, то ли оттого, что пороха было мало, словом, выстрела не получилось и пришлось воспользоваться запасным ружьем и патронами…
    Даже потом, вспоминая первого расстрелянного им человека, Его пробирала дрожь. Почему? И сам не знал. Тогда как давно потерял счет расстрелянным им людям. Так вот, препроводив тогда приговоренного к смерти человека к месту, называемому Рудником, Он трясущимися руками поднял ружье, и прежде, чем нажать на курок, долго мерил взглядом тогда впервые убиваемого им человека, прикидывая, куда, в какую точку будет стрелять. Ему говорили, что для каждого преступника выделено две пули, и их непременно должно хватить для того, чтобы задание было выполнено.
    То, как выполнит Он задание, зависело от того, как попадут в цель пули, которые Он выпустит во впервые убиваемого им человека. Правильно, человек этот весь – большая мишень, но в какую именно точку этой мишени стрелять – более важная задача…
    Приговоренный к смерти в тусклом свете фонаря стоял тихо, неподвижно, руки его были связаны за спиной, поэтому грудь немного выдавалась вперед, что придавало ему какой-то странно горделивый вид. Он не знал, за что приговорили этого человека к расстрелу. Во всяком случае, было бы неплохо узнать, за какие грехи его убивали. Как бы там ни было, человека убивали; но ведь этот несчастный пришел в этот мир лишь однажды, один раз должен был жить и теперь раз и навсегда прощался с этим миром. Раздастся выстрел… Вот и все… Скоро не будет ни человека, ни мук, ни боли.
    …Может, поговорить с охранниками и вырвать этого человека с завязанными руками из лап смерти? Интересно, если Он предложит такое, Его тоже, как этого «подготовленного» к расстрелу, подгоняя штыками, поведут на расстрел или нет? Возможно, Его убьют как-то по-другому. Как? Повесят, к примеру, ножом на куски порежут, камень на шею - и утопят, мошонку тисками сожмут, или посадят в комнату, закроют дверь, и Он сдохнет от голода… Вот и все.

    Приговоренный к смерти человек совсем незрелый парень. Глаза, лицо его ничего не выражали. Как будто расстрелять сейчас должны были не его, а кого-то другого, ты только посмотри, сколько сдержанности и спокойствия в его позе.
    Только потом Он понял, что приговоренные к смерти уже имеют дело с другим миром: конечно, люди, осознавшие неизбежность смерти… Были и такие, которые до последнего мгновения, до самого выстрела, не хотели понимать, что приговорены к смерти…
    Человек, которого Он, согласно заданию, должен был расстрелять (это был первый человек, которого Он убивал!), лишь почувствовав наставленное на него дуло ружья, закрыл глаза…
    Он впервые выполнял такое серьезное задание. Его первый рабочий день напоминал страшный сон. Вероятно, все это примется во внимание в Его будущей деятельности; ведь в мире нет плохих и хороших профессий. Любая работа для человека почетна; видимо, и о профессии убивать людей можно сказать то же самое. В тот день (вернее, в ту ночь) Он сделал все, как Его учили – первую пулю Он направил парню в висок. Парень ничком упал на землю. Ему говорили, что вторая пуля должна попасть в грудь. А парень, как назло, упал лицом вниз. Он оказался в безвыходном положении. Может, перевернуть его, и направить дуло в грудь? Один из охранников, заметив Его растерянность, сказал - чего стоишь, поторапливайся, времени не теряй, надо заканчивать и отправляться по домам, дети, жены ждут. Он спросил, можно ли во второй раз выстрелить в спину? Ведь расстреливаемый человек бьется на земле лицом вниз, его башмаки отлетели в сорону и он кончиком носка роя землю стонал, при этом хватал горстями землю и запихивал в рот; а Ему сказали, что вторая пуля должна попасть в грудь. Отрывисто рассмеявшись, охранник сказал, какая ему (то есть расстреливаемому) разница, куда стреляют, у него (то есть расстреливаемого) только одна мечта – поскорее распрощаться с этим миром и прибыть в мир иной. Совет охранника – одно, странным показался его бесстыжий смех. Озноб пробрал Его. Вторую пулю Он всадил прямо в спину бьющемуся на земле человеку. Парень как будто успокоился, он уже не двигался, носком ноги землю уже не рыл, не вздрагивал, и стоны стихли … До того змеей сворачивавшийся на земле человек выпрямился, как скалка... То ли в пробитой груди, то ли в горле его что-то захрипело… Да, вот и конец… И сопровождавшие Его охранники бросили на труп его несколько лопат мягкой земли места, именуемого Рудником. Может, этого расстрелянного человека пока еще нельзя было назвать трупом. Может, он был просто ранен; к тому же, казалось, что его раскинутые руки шевелились. Охранники поправили ему руки лопатой, забросали еще землей и утрамбовали ее ногами, поверх положили три-четыре больших камня, тихонько сказали «с Богом» и направились в обратный путь… Его охватил ужас. От страха тряслись колени… Он убил человека… Человека. Молодого, незрелого парня… Такое ли простое дело – убить человека? Всю ночь до самого утра Он стонал. Страшные сны не давали покоя… Во сне шею Его змеей обвила рука; какая-то знакомая рука; тело, от которого росла рука, сгнило, но сама она была живой и здоровой. Живая рука на мертвом теле напоминала здоровую ветку на гнилом пне.
    Хорошо сказано, что в любом деле лиха беда начало. Человек может преодолеть любые трудности. Была бы охота. Была ли охота в Его сердце?.. И что за охота людей убивать?.. Время заставляет все забыть. Время ко многому приучает человека… Вот и Он стал привыкать убивать людей.

    Постепенно, Ему даже, кажется, стала нравиться Его работа. По мере того, как набирался опыта, Он придумывал все новые и новые способы избавлять людей от мук и страданий. Теперь Он знал такие точки на теле человека, в которые достаточно было попасть лишь одной пуле, чтобы легко отправить человека на тот свет самой короткой дорогой…Порой, находясь в нервном состоянии, такое тоже бывало, Он пробовал отправлять приговоренных к смерти в ад мучительным путем. В таких случаях первую пулю, к примеру, Он всаживал человеку в ногу, плечо или руку, послушав его ужасные крики, вторую пулю отправлял уже в «смертельную точку». Он определил, что у человека есть два-три таких слабых места: Он включал сюда область сердца, ротовую полость и виски.
    Большинство умирающих людей были молодыми. Иногда встречались пожилые и даже дети… пришлось Ему также расстрелять двух женщин. Одна из них была некрасивая, пожилая. Вторая была молодой; может, и незамужней. Ее можно было назвать красивой.
    Сколько же преступников живет в этом мире? Иногда Ему казалось, что все люди на земле – преступники, виноватые, и рано или поздно придет черед каждого из них быть расстрелянным… Может, и Его «очередь» уже близка?
    Мир полон был грехов и грешников…
















    ХОР.- Таг!
    - Ах-х-х!..
    …проглотив пулю, как кусок хлеба, затих, успокоился. Ночная песнь улиток зазвучала колыбельной воцарившейся вокруг тишине.

























    АРИОЗО. Куда бы я не пришел, входя, обязательно здороваюсь: ассалам-алейкум. Просыпаясь по утрам, прошу прощения, здороваюсь со всеми домашними. И если, придя домой, порой никого не застаю там, здороваюсь тогда с пустой квартирой. Выхожу в дорогу, здороваюсь с первым встречным городом или селом. Как-то один из знакомых, кривя губы, сказал мне, что это ты, Бек Ага, привязался так к сухому приветствию, или рухнет мир, если не поздороваешься? Я ответил, что это не так, сынок. Здравствуй – это приветствие Аллаха. И с врагом следует здороваться. Ас-саламу-алейкум. Смысл в том, что я прошу для вас мира и благоденствия. Разве плохое пожелание? Нет! Каков же ответ? – Ва алейкум ассалам…Смысл в том, что и я желаю вам мира и благоденствия…Разве плохое пожелание? Нет! Иногда этот ответ звучит так: алейкум-ассалам ве рахматуллахи ве берекетуху. То есть, и вам мира, благоденствия, милости и благословления Аллаха! Плохо сказано? Нет! Поэтому, сынок, куда бы ни вошел, вначале поздоровайся. И не только с людьми, но и с небом и землей, с камнем и горой, с цветами и травой, и даже муравью следует пожелать благополучия. Не будь хоть чего-то из перечисленного, мира нашего тоже может и не быть. Что из того, что тюрьма? Всякое место, где ступила нога человека, священно. К тому же, этого здания коснулось дыханье Аллаха… Вот и спасибо! Вот так: салам! Алейкум-ассалам ве рахматуллахи ве берекетуху… Не беспокойтесь, все будет хорошо.

























    РЕЧИТАТИВ. Мардан Халыг оглу спустился пониже родных мест, к подножию горы, где, опустив ружье, осмотрелся, вглядываясь в даль. Вечерние сумерки особенно сгустились в овраге. Далеко на горизонте же еще трепетало бледнеющее зарево…
    Уже шестой месяц он лишен родного крова. Лицо его покрывала серая щетина; это и бородой не назовешь. Его раздражала иглами топорщившаяся растительность на лице, давно не знавшем ни ножниц, ни расчески. Но больше всего донимал его голод…

    В прошлом месяце ему трижды удалось наведаться домой. При виде бесхозного дома, заросшего двора, сердце его заколотилось, затосковало, но вместе с рыданием из груди рвалась злость. Мужчина с трясущимися плечами, рвущимся нутром, всхлипывая, как ребенок, опустился на ступеньки перед дверью, сжав голову руками, мокрыми глазами оглядывал двор, во тьме ночной погрузившись в глубокое раздумье.
    В первый раз он был уверен, что никто не знает о его приходе. Скорее всего, его никто и не ждал. Родственники-соседи озабочены своей судьбой. С каждым днем росло число домов с заколоченными дверями. При виде своей большой серой собаки, что, тихонько звякнув цепью, смотрела на него сытыми глазами, он очень удивился; ему казалось, что собака давно уже околела от голода, без присмотра… Но ее будто подкармливал кто-то.

    Во второй раз он навестил свой дом тоже ночью. И снова его встретил серый пес. И опять он выглядел сытым… Огни села давно уже потухли. Изредка доносилось блеяние ягнят, лай собак. Мир погрузился во темноту. Его охватил страх. Что за тайна такая? Кто кормит, кто приваживает его собаку?
    Жена его умерла давно, детей у них не было, о чем она жалела и вздыхала всю жизнь, с тем и из жизни ушла.
    Один из племянников его давно уехал в город. Ему, бедняге, уезжать не хотелось, но он видел и слышал, как одного за другим уничтожают тех, кто получил образование за границей. Думал, рано или поздно, но придет и его черед. Мардану Халыг оглу казалось, что племянник, ругая на чем свет стоит, и немца Ганса, заинтересовавшего его обучением за границей, и дядю своего (то есть Мардана Халыг оглу), хотевшего видеть его образованным человеком, ищет пути избавления от грозящих ему ужасных бедствий. В конце концов, спасая жизнь свою, он и уехал в город…
    С другим своим племянником Мардан Халыг оглу давно порвал. Никакой серьезной причины тому не было. Ему просто не нравился этот румяный, широкоплечий, чернобровый, черноглазый симпатичный парень. Когда-то они поспорили, по мелочи… Но главное то, что Мардан Халыг оглу терпеть не мог своего племянника. Терпеть не мог еще и потому, что слышал, будто этот симпатичный, краснощекий, черноглазый, чернобровый парень в последнее время сменил свою работу мясника на другую. Говорили, не дай Бог, упаси, Господи, Он расстреливает людей… То есть… убивает людей. Один Аллах знает, что это за работа такая… Наверное, профессия из самых новых. Пусть и не верил Мардан Халыг оглу особо этим разговорам, но в глубине души по отношению к племяннику появился холодок и даже чувство отвращения. Причина? Он и сам ее не знает. Может, оттого что, начав зарабатывать сам, племянник о дяде позабыл? А может, причиной холодности этой был сам Мардан Халыг оглу: думая порой обо всем этом, он хотел как-то оправдать своего племянника-«мясника». Мардан Халыг оглу винил себя в том, что в свое время не дал образования и этому племяннику. Верно, его старший брат, получивший образование за границей, теперь жалеет об этом и, возможно, проклинает тех, кто помог ему в этом. Что поделать, это жизнь. И все же его долгом, как дяди, было позаботиться об их будущем. Однако возможности у Мардана Халыг оглу были слабые; несмотря на то, что семья его состояла всего из двух человек – жены и его самого, небольшого заработка хватало лишь на книжки да тетради. И все же, даже при таком положении вещей, он старался ни в чем не отказывать племянникам…
    Но как бы там ни было, в дом к нему наведывался не племянник –«мясник». В этом он был уверен.
    Придя домой в третий раз, он снова увидел пса в хорошем состоянии. Тогда как после последнего его посещения прошло уже больше месяца. Он чувствовал, что дом его под наблюдением. Наверное, соседям, число которых уменьшалось день ото дня, наказали непременно сообщить, куда следует, о его приходе. Но все боялись за свою жизнь. Даже если и увидит его кто, вряд ли сообщит об этом. Потому как зачастую наказывали и самих доносчиков. Для тех же, кто видел и не сообщал о тех, кто был в розыске, существовали особые правила наказания. Словом, все смешалось в этом мире.
    В одну из темных ночей этого смешавшегося мира Мардан Халыг оглу стоял у себя во дворе, облокотившись на отобранную у охранника винтовку и, глядя в сытые глаза собаки, размышлял о том, что же это за чудо такое, что за дела? Кто этот добряк, что кормит и приглядывает за его собакой? Может быть, те, что выслеживают его, решили подкармливать собаку, чтобы при виде его она залаяла и дала им знать? А собака не лает, смотрит растерянно в глаза хозяину, словно старается дать ему понять, что сознает свою вину. Собака, как раскаивающийся человек, ластится к хозяину, качнув головой, только слегка звякает железной цепью. Почему, интересно? Бедное животное считает себя виноватым? Может, неловко ему, оттого что ест из рук чужого, а не хозяина?
    Но всегда приходит время, когда все тайное в этом мире становится явным. Мардан Халыг оглу, придя домой в третий раз, узнал, кто кормит его собаку. Кто же этот человек? В ту ночь Мардан Халыг оглу, раздумывая о сером псе, почувствовал вдруг, как у ворот шелохнулась трава, собака тихо заворчала, кто-то осторожным шагом шел по двору. Мардан Халыг оглу упал на землю, держа винтовку наготове. Стрелять было опасно. Но другого выхода не оставалось. Сердце билось на пульсе рук. Пришедший на цыпочках подошел к собаке, достал что-то из сумки на плече, хлеб или кости, и бросил собаке. Глаза Мардана Халыг оглу привыкли к темноте. Очертания гостя показались ему знакомыми; высокий, худой, кепка с большим козырьком. Кажется, туфли на ногах… Гость чуть наклонился вперед. Стоя над собакой, он будто говорил с ней в душе, советовался, прикидывал что-то. Собака же занималась своим делом: поглощала объедки.

    Наконец, Мардан Халыг оглу узнал своего незваного гостя: это был Шамиль, которому он когда-то преподавал, а после отправил учиться в институт. Шамиль Керимли. Мардан Халыг оглу и с отцом его Керемом был близок. Несмотря на большую разницу в возрасте, сдружился и с этим молодым высоким парнем… Недавно Шамиль вернулся, окончив учебу. Отец его уже умер.
    По возвращении Шамиль стал работать в школе. Проработав какое-то время, снова уехал в город и скоро вернулся уже не один, женившись на девушке, с которой учился в институте. Говорили, красавица была несравненная… В этом Мардан Халыг оглу мог убедиться и сам, когда вскоре после свадьбы Шамиль пригласил его в гости. За гостем ухаживала его жена, к тому же с открытым лицом. Улыбчивой, белолицей, светлоглазой была жена Шамиля Севар… Грудь высоко вздымается под кофтой. Мардана Халыг оглу, давно потерявшего жену, пробрала приятная дрожь… С удовольствием отведав приготовленного ею плова, он еще раз поздравил хозяев и распрощался… Еще долгое время перед глазами Мардана Халыг оглу стоял ее прелестный облик.

    Да, это был Шамиль…

    -Шамиль… - шепотом позвал он.
    Парень вздрогнул и застыл на месте. Мардан Халыг оглу поднялся, опустил ружье и осторожно двинулся к нему: «Не бойся, это я, Мардан Халыг оглу…»
    Шамиль пошел навстречу темнеющему впереди пятну. В кромешной тьме лица Мардана Халыг оглу было не разглядеть, но серый силуэт его – тяжелый, грузный и осторожный явно просматривался…
    Они обнялись. Наспех переговорив, Шамиль заметил, что оставаться здесь и медлить опасно. За домом следят. Настояв, повел его к себе. По дороге рассказывал о событиях последних месяцев, о том, кого забрали, кого арестовали. Как же выросло число их! За что арестовывают этих невинных? Почему все так запуталось, смешалось в этом мире? Большая часть их общих знакомых была арестована. По словам Шамиля, в этом маленьком районном центре в четырех-пяти местах действовали тюрьмы. Людей зачастую расстреливали без суда и следствия, тела хоронили в местечке под названием Рудник. Это только говорится – хоронили, на самом же деле лишь слегка забрасывали землей и все. Каждую ночь расстреливалось по двадцать-тридцать человек. Некоторые, что попроворнее, находили трупы своих родственников на Руднике и тайно хоронили их на общем кладбище. Находились такие смельчаки, что и поминки справляли… Недавно справили сороковины Шахалы-киши. Сыновья его одно время дружили с Адилем. Потом отношения их отчего-то испортились. Говорили, что Шахалы-киши арестовали по особому распоряжению Адиля Адилова. Его расстрел развеял последнюю веру и надежду людей; убрали уважаемого всеми аксакала Шахалы, что становился на защиту народа от распоясавшихся служителей закона. И кто же был организатором всех этих дел? Адил Адилов. Учившийся когда-то у Мардана Халыг оглу вместе с Шамилем, друг сыновей Шахалы-киши, а по сути своей кровопийца, злодей и палач Адил Адилов! У Мардана Халыг оглу, слушавшего сейчас ученика своего Шамиль-муаллима, от возмущения тряслись руки и колотилось сердце, как у пойманного голубя. Его как будто душил страх смерти. Почему-то ему казалось, что большую часть всех этих людей расстреливает его племянник. Мясник-палач, оставивший дело мясника и по поручению Адилова решающий вопросы государственной важности, и этот человек – его племянник… По словам Шамиля, скоро мужчин здесь вообще не останется. Теперь они жаждали крови женщин, детей, эти безбожники, нечестивцы, злодеи. А что с людьми стало? Куда вела, куда тащила их эта гонка, свалка, всеобщее истребление? Почему они, точно волки, готовы грызть друг друга? Достойных, уважаемых мужчин больше нет. След ушедших исчезает раньше их самих. Они долго говорили об этом с Шамилем. Он поражен был умом и рассудительностью бывшего ученика. Тот же говорил, что за это он благодарен своему учителю, если бы не Мардан Халыг оглу, кто знает, как сложилась бы его судьба… Верно, что и у ученья немало своих изъянов; но одно дело прожить жизнь как животное, и совсем другое – с пониманием и осознанием этого мира… Во всяком случае, принять смерть – даже свою собственную! – лучше осознанно и с пониманием.
    Их встретила жена Шамиля, в прошлый раз улыбчивая, приветливая. Севар сильно изменилась, похудела; на красивом лице ее лежала печаль. Хоть и сказала она Мардану Халыг оглу «добро пожаловать», но была как-то рассеянна. Может, недовольна тем, что муж ее наведывается по ночам в дом бывшего учителя?.. Шамиль сказал, что арестовали ее отца… Теперь в опасности брат. Он должен отвечать перед законом за то, что в свое время учился в Турции… Аллах его знает, может, скоро заинтересуются и самим Шамилем с женой его Севар… «Нет доверия этому миру, Мардан Халыг оглу!»

    Мир потерял доверие…

    Ближе к утру они расстались… Мардан Халыг оглу вернулся к себе, к месту своего нынешнего обитания…
    Теперь, когда в вечерних сумерках он осторожно спускается к кромке леса, прижимая к груди ружье, мозг его, сжатый тисками сумасшедших мыслей, будто дробится на куски и бешено бьется пульс под прикладом ружья. Сколько ни думает он, ни одна светлая мысль на ум ему не приходит. Будто голову размяли, наполнили крупицами горящего угля, и дым их выходит из самой макушки, туманит глаза. Не ждет ли его где-то в этот клонящийся к ночи день хитроумный капкан? Сколько ходить еще ему бирюком, сторонясь людей, живя впроголодь? Может, уехать в один из далеких больших городов? Но не схватят ли его и там? Ведь говорят, там положение еще хуже здешнего. Голод, болезни и страх губят людей и там. Кажется, самый короткий и легкий путь – это смерть. Смерть?.. Смерть… Может, ему давно следовало умереть? Какой смысл в таком существовании? Детей, сыновей нет, жены тоже нет. Короче, ни одна нить не связывает его с этим огромным миром. Маленький домик, полный книг да стареющий серый пес… Что еще у него есть?.. Его лишили права преподавать, все смотрят на него, как на преступника. «Злостный преступник, убивший человека, политически опасный враг»… Против него выдвинуты такие обвинения, что волосы дыбом встают. Он остановился на берегу тихо журчавшей речки. Серые скалы будто дремлют волчьей стаей в ожидании охоты. На небе сквозь тяжелые тучи проглядывают редкие звезды.
    Он вздрогнул, когда впереди метнулась в сторону какая-то странная тень. Палец лег на курок, но нажимать не стал. Тень убегала скачками, то ли лисьими, то ли заячьими, но больше напоминала человека. Может, это дух, призрак, чудище какое-то, издававшее к тому же на бегу странные звуки. Озноб пробрал его… Перебравшись через реку, он вышел на широкую проезжую дорогу…

    Дорога привела его прямо к собственному дому, ставшему чужим.

    Вокруг стояла такая тишина, что, казалось, ни одна живая душа не обитала здесь никогда …
    Он прошел во двор. Ни урчания собаки, ни позвякивания цепи. Он подошел к сколоченной когда-то им самим собачьей конуре. Внимательно вгляделся вовнутрь. В нос ударил отвратный запах мертвечины. Шея собаки была вывернута, язык вывалился набок. Цепь туго натянута. Наверное, бедное животное сдохло давно. Скорее всего, от голода. А может, застрелили? Или загрызли голодные псы? Нет, пятен крови на земле, кажется, не было… Запах падали вынудил его отойти. Открыв двери, он вошел в дом. Посуда, книги на полках, – все было перевернуто. На ограбление не похоже. Кажется, был обыск… Интересно, что искали? Деньги? Золото? Запрещенные книги? Секретные документы? Тайный договор с иностранными государствами? Наверняка, искали то, чего у него никогда не было и не будет и, возможно, эти самые «вещи» нашли и отправили, куда следует. И теперь жизнь его, вероятно, в еще большей опасности.
    Осторожно прикрыв дверь, он вышел во двор. Опять ударил в нос запах мертвечины. Голова закружилась. Чтобы не упасть, ему пришлось опереться на приклад ружья… Мир словно в мертвый сон погрузился. Ни звука вокруг. Ни одного светящегося окна.
    Может, всех уже сослали?

    Может, расстреляли всех?

    Может, люди от страха свет не включают?..
    Узкой тропой он пошел вниз. До дома Шамиля было еще далеко. Надо было перейти через большой арык, свернуть, пройти через поляну на краю леса. Идти следовало так, чтобы никого не встретить на пути…

    Вдалеке что-то слабо блеснуло. Да, кажется, он не ошибся, это дом Шамиля… Не предупреждал ли этот слабый, тусклый свет, едва рассеивающий тьму ночного мира, о подозрительных обысках, о призраке страха, сотрясающем мир?
    Чем мог провиниться Шамиль? А он сам? Он жил простой жизнью, не плеснули ли на горячий очаг холодной водой? На него напустили удава. Сколько уж месяцев он скитается вдали от родного крова…

    Чем ближе свет, тем сильнее бьется сердце. Он боится столкнуться с чем-то ужасным. Это чувство не покидает его с тех пор, как увидел он этот одинокий слабый свет в темноте ночи.
    Перебравшись через забор, подошел к ступенькам. Изнутри доносились приглушенные хриплые звуки, шепот, то ли женский, то ли мужской… Он насторожился. Голоса, похоже, чужие. Различить не смог…

    Он вздрогнул от лошадиного всхрапа за домом. Как будто кто-то следил за ним со стороны, наблюдал. На цыпочках обошел дом. Привязанный к липе конь, цвета которого в ночи было не разобрать, при виде его дернул головой.
    Он вернулся обратно. На ступеньках хотел кашлянуть, чтобы дать знать о себе тем, кто внутри. Но тут же оставил эту мысль, это могло оказаться совсем некстати. К тому же он так и не смог определить, кто там…

    «Нет! Нет! Не может быть!» - слышалось из дома, это был вскрик взволнованной женщины. Похоже было на голос жены Шамиля Севар… И похоже, и нет… Затем послышался хриплый мужской голос.

    Он опустил ружье с плеча на грудь. Стал осторожно подниматься по ступенькам; у двери остановился, хотел заглянуть в боковое окно – не достало духу; сочтя это невежливым, повернул назад, спустился на несколько ступенек вниз.

    Шум в комнате то возрастал, то стихал. Мардан Халыг оглу определил, что слабый, дрожащий голос принадлежал Севар – женщина что-то исступленно шептала, против чего-то возражала, кажется, не соглашаясь с собеседником…
    Порой слышны были всхлипывания…
    Мужской голос он не узнавал. Голос хрипел и, что странно, Мардану Халыг оглу казался очень знакомым. Он на чем-то настаивал, о чем-то просил женщину. То и дело произносили имя Шамиля. Интересно, где сам Шамиль? Кто осмелился прийти в дом одинокой женщины в эту пору ночи? Может, родственник? Нет, на родство это не похоже. Хозяин хриплого голоса будто молил ее о чем-то. Почему? Хриплый голос эхом отдавался в темноте ночи: «Можешь быть спокойна. Об этом будем знать лишь ты да я, и эта комната еще… даже Аллах ничего не узнает. И какой Аллах? Нет его. Запомни, к аресту Шамиля я отношения не имею; это указание сверху… А ты не убивайся… Ты здесь не при чем… Каждый отвечает только за себя. Все будет хорошо. Никто ваш род не тронет. Поняла? Теперь я здесь всему хозяин… Что ты так смотришь на меня? Или не веришь?.. Ты ведь меня знаешь… И характер мой тебе знаком. Давай поцелую! Не хочешь? Почему? Я с первого раза, как только увидел, сразу тебя заприметил… Но Шамиль вмешался… А то все сложилось бы по-другому… Должность, положение отношения к этому не имеют…»
    Нервно подрагивающий палец Мардана Халыг оглу прошелся по курку. Он с трудом сдержался, чтобы не выбить пинком дверь. Едва поборол гневный крик, рвавшийся из груди. Перед глазами заплясали огненные точки. Зубы стиснуты, губы дрожат…

    Поднявшись на носках, заглянул в окно. Вгляделся в бледные лица людей, горячо перешептывавшихся в слабом свете лампы – да, это была Севар; женщина, съежившись в углу кровати, испуганно смотрела на мужчину, теребя кисти наброшенной на плечи черной шали; подол ее длинного платья был скомкан, из-под него виднелись белые ноги. Прядь черных волос упала на глаза, слабая тень ее лежала на лице; красивое лицо женщины было искажено. Высокий мужчина сидел на табурете напротив кровати и, поглаживая деревянную кобуру на боку, самым бессовестным образом сыпал словами хриплым голосом; на голове у него большая каракулевая папаха; китель с блестящими металлическими пуговицами брошен на кровать. Когда мужчина повернул голову, Мардан Халыг оглу узнал это серое бледное лицо – его бывший ученик Адилов…
    После ареста его сразу привели к Адилову. Исподлобья смерив взглядом Мардана Халыг оглу, Адилов хриплым голосом ответил на его приветствие и приказал охраннику в дверях:
    - Учителя пока уведите, людей на очереди много, допросим потом и выясним все… Смотрите, не обижайте его…

    Только допросить его Адилову не пришлось: убив охранника, Мардан Халыг оглу сбежал… И теперь вот от законослужителя, что столько месяцев уж ищет его, как преступника, его отделяет тонкая стена, вернее, хрупкое стекло, что разобьется вдребезги от одного удара. Эта стена, стекло, отделяющие их друг от друга, а вместе с ними и эта темная ночь, эта минута, миг этот в то же самое время их соединяли, без ведома и понимания их самих.

    Человеческое сердце непостижимо, ему порой присущи странные ощущения. Мардану Халыг оглу вдруг (отчего-то) показалось, что с женщиной разговаривает ее муж Шамиль. А вдруг это и вправду Шамиль… «Шамиль? Нет, где же тут Шамиль?» В пальцах, коснувшихся холодного курка, закололо. В глазах зарябило. В слабом свете лампы он еще раз внимательно вгляделся в мужчину – теперь из-под шапки виднелся только мощный, будто бронзовый, затылок.
    Рука мужчины потянулась к кровати и дальше – к женщине, забившейся в угол. Она потуже завернулась в шаль, совсем сжавшись в комочек. Крупные пальцы мужчины коснулись голых лодыжек ее. Змеей вытягивалась шея мужчины, кажется, он хотел дотянуться и поцеловать руку женщины, но губы достали только щиколотки прижались к оголенной ноге, выглядывавшей из-под платья; словно огнем полыхающим сердцем припал к родниковой воде…

    Женщина смотрела на него с отвращением; она вся дрожала. Точно раскаленным железом жгли ей грудь, ее красивый рот кривился от страха. Попавшим в силки голубком безнадежно метались глаза, длинные тонкие пальцы теребили кисти накинутой на плечи шали.
    Адилов вдруг вскинулся, как почуявшая чужой запах собака, и взглянул на окно, словно почувствовал, что кто-то следит за ним все это время… И почему-то лицо его опять напомнило ему Шамиля… (Почему, интересно?)
    Потянувшись к кобуре, Адилов выпрямился, встал и пошел к двери. (Где же Шамиль?) Мардан Халыг оглу резко поднял к лицу до того прижатое к груди ружье и нажал на взведенный курок…






















    АРИОЗО. Прогресс и регресс всякого мужчины начинается у него дома, сынок. Меня часто спрашивают, почему, Бек Ага, у тебя всегда хорошее настроение? Прошу прощения у всех и у этих стен святых, я отвечаю им, что причиной тому моя жена. Она приветливым лицом меня провожает и таким же приветливым лицом встречает. И провожает – все в места невеселые – к умирающему, на поминки, похороны. Слезы, плач, гробы… Но выйдя из дома с хорошим настроением, я таким же и домой возвращаюсь.
    Когда посланник Аллаха Мухаммед женился на Хадидже, ему было двадцать пять лет. А ей сорок, дважды до того она была замужем, мать троих детей. Несмотря на это, кто первым признал Мухаммеда, как избранника Аллаха? Его жена Хадиджа. Потом двоюродный брат Али, пасынок Зейд, купец Абубекр, а после Осман, Талха, Абдурахман… Вначале его сторонников было пятьдесят человек. Затем число их увеличилось до ста, тысячи, их стало миллион. Теперь сторонникам Мухаммеда нет числа; если с одной стороны число их уменьшается, то с другой – растет. Речь не об этом. Я говорю о том, что если ценят и отличают тебя дома, ты и до пророка можешь дорасти. Вот почему сначала нужно вырасти в глазах семьи, домочадцев, у себя дома. Кто сегодня упал в глазах своих близких, тот в глазах Аллаха упал еще вчера. Если вы уверены в тех, кого оставляете дома, можете не беспокоиться, все будет хорошо.





























    ХОР. – Таг- тараг!
    -Тараг – таг!
    -Так – тараг-так-тараг!
    -Тараг – таг – тараг – таг!
    - Таг- таг – таг – таг!
    - Тараг – тараг – тараг – тараг!

























    ВТОРОЕ ПИСЬМО. Мое нескончаемое приветствие великому вождю!
    Отец народов!
    Под сенью Вашей щедрости и славы мы переживаем самые значительные дни нашей жизни. А жизнь наша становится краше день ото дня. Благодаря Вашей отеческой заботе мы живем радостно и счастливо. Что еще нужно человеку? Ничего…
    Отнимая Ваше драгоценное время, хотел бы поставить Вас в известность относительно некоторых вопросов. Как отмечал я в предыдущем своем письме, вины за мной никакой нет, я обвинен по ошибке. Положение мое здесь очень и очень хорошее. Как бы там ни было, от работы меня освободили. Несмотря на то, что нет кроватей, чтобы поспать, нет воды помыться, нет одежды одеться, мы счастливы все равно. Поесть дают что-то напоминающее собачье месиво, но ничего, мы смотрим в будущее с надеждой. Вот уже сколько месяцев идет следствие. Меня иногда допрашивают, слегка побивая мягкой палкой. Бывшие коллеги заподозрили меня в тайной связи с какой-то организацией. Будто я верю в Аллаха, читаю Коран, совершаю намаз. Я вообще безграмотный, как же я могу читать Коран?..
    Наверное, Вас интересует, по какой такой конкретной причине меня привлекли к ответственности. Не так ли? Давайте в таком случае я все Вам расскажу, в прошлом письме я не хотел описывать случившееся подробно, думал, не стоит занимать Ваше время, расписывая все это. Но теперь вынужден буду рассказать…
    Случилось это несколько месяцев назад. Активистам села раздавали книжки – членские книжки общества безбожников. Книжки раздавались под руководством и при участии уважаемого товарища из центра. Помимо него, в торжестве принимали участие Адилов и еще несколько человек. Товарищ из центра, раздавая членские книжки, книжки безбожности, активистам, пожимал им руки, желал успехов в делах, информировал о проводимой борьбе с религиозными служителями – моллами, ахундами, попами. Призывал жечь церкви и мечети. Получавшие книжки давали слово противостоять любым религиозным провокациям, бороться с религиозными деятелями. Я думал и мечтал о том, как сразу после этого торжественного заседания оттаскаю за белоснежную бороду перед народом одного моллу, имя которого в последнее время стало очень известным. А то как же?! Это они, оказывается, повергают народ в бедность и нищету! Но мечта моя не сбылась. Почему? Сейчас скажу.
    В конце заседания народ – активисты - стал расходиться. Выходивший последним Готур (это прозвище у него такое) споткнулся обо что-то на пороге. Он чуть было не упал лицом вниз, но удержался, схватившись за ручку двери, и тихо проговорил: «Спаси, Аллах!» Быстренько обернувшись, я шепнул товарищу из центра и Адилову, что Готур верит в Аллаха. Адилов спросил, откуда я это знаю. Я ответил, что вот только что слышал сам. Лицо Адилова посерело, исказилось, глаза прищурились, рот скривился. Заорал, чтобы быстро вернули Готура обратно. Первым за ним бросился я. Что может быть почетнее исполнения приказа начальника?! Приволок я его в комнату. Товарищ из центра молча смотрел на нас. Допрашивал Адилов. Ничего не понимающий Готур свирепо поглядывал на меня. Наконец, не сдержавшись, я выкрикнул, не ты ли, мол, только что, выходя из комнаты, помянул Аллаха? Готур пожал плечами: «Ну и что?» Опережая Адилова, я закричал - ты веришь в Аллаха и было неправильно давать тебе такую книжку. Краем глаза заметил, что Адилов улыбается в усы – то есть, продолжай, пусть товарищ сверху видит, какой у меня оперативный работник… Я повысил голос: «Ты веришь в Аллаха! Из тебя не выйдет безбожник!» Глаза Готура полезли на лоб. Кажется, по настрою моему он, наконец, понял, что здесь что-то не так. Дальше стали происходить неожиданные для всех чудеса. Готур достал из нагрудного кармана чухи «книжку безбожника», положил на покрытый красным сукном стол и, совершив салават, поклялся на ней, что веру не признает. Готур в здешних краях известен как обманщик, поэтому клятве его никто не поверил. Адилов мне подмигнул. Я приступил к работе: ударил Готура пару раз прикладом ружья. Товарищ из центра смотрел на меня удивленно, но сдержанно молчал. Готур спросил, чем поклясться, чтобы мне поверили?.. Адилов показал на портрет на стене ( это был Ваш портрет, дорогой вождь) и сказал, поклянись ему, что не признаешь ни религии, ни Аллаха. Готур поклялся. Потом я вышел на середину комнаты и сказал – поклянись, Готур, знаменем в углу, что не веришь в Аллаха. Готур поклялся знаменем. Я опять сказал - ты говоришь неправду, ты веришь в Аллаха, ты верующий. И снова пошел в ход приклад ружья…Раз, другой…Оказывается, настоящее чудо было впереди. Из кармана, откуда вынул Готур книжку безбожника, теперь он достал другую, завернутую в платок книгу и положил ее на стол. Развернул платок – это был Коран. Встав на колени, Готур положил руку на Коран и сказал, что веры не признает. Я снова заявил, что он говорит неправду (чтоб отсох мой язык!). Готур поднялся, отошел и, глядя мне в глаза, сказал: «Если я говорю неправду, пусть покарает меня этот Коран. А если ты - истинный безбожник, тоже положи руку на эту священную книгу и поклянись, что я говорю неправду». Я застыл на месте. Меня прошиб пот. Человек из центра и Адилов неприязненно смотрели на меня. Что было делать? От страха дрожали колени. Откуда я мог знать, верит этот сукин сын Готур в Аллаха или нет?.. Что попусту клясться священной книгой?.. Готур меня здорово прихватил. С другой стороны, Адилов, будто защищая Готура, заорал на меня - что стоишь, клянись!.. Человек из центра по-прежнему сдержанно молчал. Интересно, почему рассвирепел Адилов?.. Может, он видел во мне будущего противника? Не знаю…Но было и то, что я не мог поклясться на священной книге, на Коране, в том, чего точно не знаю. Ну, откуда мне было знать, признает Готур веру, Аллаха или нет?.. Готур взял надо мной верх и поедал взглядом – мол, что стоишь, давай клянись… Клянись на Коране… Клянись, что Готур врет, что Готур верит в Аллаха… Я застыл на месте. Как было клясться из-за какого-то Готура такой книгой, как Коран?.. Я ни говорить не мог, ни двигаться. Пошел вперед, чтобы приложить руку к Корану, локоть будто свело, рука в воздухе повисла, ремень винтовки соскользнул с плеча, - оружие с грохотом ударилось об пол, пуля, вылетевшая из дула, прошила насквозь портрет на стене: это был Ваш портрет, великий вождь…Пуля прошла прямо через рот Ваш. Все застыли на месте. Готур совершил салават…Коран лежал на покрытом красным сукном столе, и листы его трепетали. Чудеса продолжались, потому что у всех на глазах страницы священной книги стали переворачиваться сами по себе. Как будто дул ветер и листал страницы. На самом же деле никакого ветра не было. Не удержавшись, я рухнул на колени… Почувствовал только то, как что-то жаром обдало затылок. Открыв глаза, увидел себя здесь, в превращенном в тюрьму святом месте. О дальнейшей судьбе Готура мне ничего неизвестно…

    Дорогой вождь, скажите сами, есть ли здесь моя вина? Как клясться мне понапрасну? Теперь каждый день меня мучают, бьют, якобы я специально выстрелил Вам в рот, якобы я связан с какой-то тайной организацией. У меня никогда не было никакой связи ни с какой тайной организацией. Вы дали мне свободу, и если умру я, то на смерть пойду за Вас. Но прошу Вас распорядиться выпустить меня на свободу. Выйдя отсюда, я опять добросовестно стану исполнять все поручения нашего государства, буду еще беспощаднее к врагам его. Таких, как Готур, стану расстреливать на месте…
    Письмо это записывает уважаемый учитель Шамиль Керимли. Он тоже ни в чем не виноват. Во всяком случае, если виноват, то совсем немного. Записывавший мое предыдущее письмо Мардан Халыг оглу оказался врагом нашего строя. Потому как задушил охранника и сбежал из-под ареста. Подбивал к побегу и меня. В свое время я предупредил охранника о том, что он собирается бежать, но все без толку, охранник пропустил слова мои мимо ушей, и врага народа выпустили из рук. Шамиль Керимли хоть и учился у Мардана Халыг оглу, но его дорогой идти не хочет. Во всяком случае, мне так кажется.
    Дорогой вождь, надеюсь, что, как только получите это письмо, вы сразу распорядитесь освободить меня. С уважением, всегда готовый служить Вам, раб нашего государства
    Аллахгулу»













    КАВАТИНА. Скоро откроется дверь, полумрак комнаты прорежет острая полоса света, человек, которого вытолкнут или выволокут оттуда солдаты, перейдет в Его распоряжение, Он же, наставив на этого человека – теперь уже приговоренного к смерти преступника, - дуло, поведет его перед собой к месту, называемому «Рудник».
    Но дверь пока не открывалась. Людей в ту комнату приводили другой дорогой – Он не знал ее, вернее, знал, но своими глазами не видел; у той дороги стояли другие. Наверное, в душе тех, кто шел в комнату той дорогой, еще жила надежда, они верили в свою невиновность, тех же, кто шел дорогой, которую сторожил Он, с надеждой уже ничего не связывало, потому что выходящие из этой двери хорошо знали, куда и зачем идут – знали, что выходящие на эту дорогу обратно уже не возвращаются. Они думали только об одном, как бы ускорить ожидаемую смерть, сократить путь, поскорее покончить с мучениями… Да, и еще умереть без боли. Но как же можно умереть без боли? Еще не найдено такого лекарства, которое дарило бы человеку безболезненную смерть. Разве что могла прийти на помощь наука обрывать одной пулей предсмертный крик: секреты науки этой Он полностью изучил уже и усвоил. Гюпп!...Тапп! Хырп! Дышать перестал? Да, упокоит тебя Аллах! Нигде не болит, не ноет? Нет? И не будет! Я – опытный мясник: знаю, какой удар, с какой стороны и как действует. Это же целая наука: не каждый может одной, самое большее, двумя пулями, свалить на землю здорового, как бык, человека! Да, но почему, интересно, истребляют этих людей? Рубят людей все равно что баранов на скотобойне… Наверное, они чем-то провинились. Разве убивают невинных людей? Жена на днях говорила, что и дядю моего арестовали, в тюрьме поднял он руку на охранника и сбежал…Хорошо, что в тот день не я был на его месте. Не то придушил бы меня и сбежал. Нет, на меня у него не поднялась бы рука. А вдруг я сам, разозлившись, убил бы его. Убил бы? Не знаю. Дело государственное. Если заметил бы, что хочет бежать, вынужден был бы стрелять. А что делать? Нельзя устраивать государство в государстве. Говорят: стреляй, должен стрелять!.. Разве я сам себе голова? Я научился точно попадать в цель. Время боязни прошло. Теперь, когда пуля попадает в тело, мне кажется, будто нож входит в сливочное масло. Как бы плохо не звучало, но иногда я получаю удовольствие от своей работы. Оказывается, между человеком и животным нет такой уж большой разницы: оба одинаково встречают смерть – оба перед смертью боятся, дрожат, оба кричат, когда попадает в них пуля или входит нож, и хрипят, когда умирают. На глаза умирающих животных набегает слеза – это хорошо знает каждый мясник. И у людей в последние минуты в глазах появляются крупные капли слез – блеск их я видел много раз на лицах умирающих людей в лунные ночи.
    Интересно, в чем вина этих людей? Того же дяди моего… Какой грех на нем? Он убил человека? Но убил уже после того, как был осужден. Если его поймают – убьют. Кто его убьет? Эх, сейчас человека убить легче, чем курице голову свернуть…
    Его рабочий день начинался по ночам. Обычно, ближе к утру, сдав дежурство, Он спешит домой. Днем, большей частью, спит, иногда выходит на поселок, на базар, в магазин. На улицах и дорогах людей бывало мало. Число их как будто уменьшалось день ото дня. В последнее время люди словно прятались где-то, старались не попадаться никому на глаза. Что случилось с людьми? Чего хотели они друг от друга?..
    Он стал внимательно, будто в первый раз, рассматривать ружье на коленях, крепко сжимая холодное дуло. Ружье чем-то напомнило Ему холодную змею – Он содрогнулся…. На лбу проступил холодный пот. Показалось, что сейчас кто-то откроет вдруг тяжелую дубовую дверь, войдет в комнату, выхватит из рук Его ружье, направит дуло Ему же в глаз и, нажав на курок, откроет огонь. Он крепко прижал к груди приклад… Никто не сможет забрать у Него двустволку! Никто!.. Это ружье дал Ему Адилов. К тому же, получая оружие, Он большими буквами записал в толстой черной тетради: «Получил». И подписался внизу. Ствол ружья был коротким, приклад большим, вес тяжелым. При выстреле раздавался глухой звук: «Гюп-п-п…»
    Да, так почему же давят и убивают этих людей, точно муравьев? Кто их убивает? Он сам – не один ли из тех, кто убивает? Он сам? Ведь Ему говорят «убивай», и Он убивает. А чтобы не заставлять людей долго мучиться, Он, к тому же, открывает все новые и новые методы: иногда одним лишь выстрелом кладет конец страданиям их. Это есть то добро, что Он может для них сделать. У Него нет терпения наблюдать за муками тех, кто, хрипя, падает на землю и извивается там, точно змея. И что Ему делать? Ему приказывают «убивай!» - И Он убивает. Видимо, иногда людям нужно и смерть тоже дарить, как жизнь. Смерть кладет конец всем мучениям, уводя их в тихий спокойный мир…
    Это случилось какое-то время назад. В ту ночь Он провожал четвертого или пятого человека, чтобы положить конец мукам и борьбе очередного несчастного с этим миром. Это был худой, высохший, как чучело, человек средних лет. Волоча ноги, человек шел перед ним к своей неизвестной могиле. Остановившись на полпути, заключенный обернулся. Его друзья тотчас схватились за винтовки! Сам же Он непроизвольно сделал им знак рукой успокоиться. Человек-чучело-заключенный, обращаясь к ним, спросил, куда его ведут. Голос заключенного был удивительно полон жизни. Потом человек-чучело-заключенный все тем же очень живым голосом заявил, что ни в чем не виновен, и его не смогли заставить признать какую-либо вину. Он и Его друзья молча продолжили путь. Заключенный тоже пошел, едва волоча ноги. Они ничего ему не ответили. А что они могли сказать? Какое им дело до того, виноват он или нет? И потом, почему они должны отчитываться перед этим чучелом-заключенным? С какой стати? Замедлив шаг и обращаясь к Нему одному, заключенный спросил вдруг, - будь ты на моем месте, что делал бы в эти минуты, о чем думал бы? Вначале Он рассмеялся. Прикрикнул на заключенного – шире шаг, а не то… Что «а не то»? Застрелю тебя? Так и так скоро расстреляет.
    По всему виду его и походке заметно было, что жизни у него осталось всего на два выстрела, на две пули. Гюпп!.. Гюпп!.. Вот и все. Да упокоит Аллах душу его… Потом Он вдруг подумал, а вдруг и Его самого… когда-нибудь вот так же, пустив впереди, поведут на расстрел, что сделал бы Он тогда? Заплакал? Закричал? Стал бы умолять? Или молчал бы? Смеялся? Почему? За что? Но кто стал бы Его слушать? Люди жестоки… В самых темных и глубоких уголках сознания и души даже самых спокойных, как ягнята, людей таится хищность тигра, коварство волка и хитрость лисицы. Нужны только подходящие условия, чтобы проявились эти хищность, коварство и злобность. Люди, как змеи. Пока никто не наступил на хвост, ползут себе своей дорогой; но стоит чуть задеть, зацепить – шипят и ищут, кого бы ужалить. Видя ягненка, помни о змее…
    Да, ну что бы делал Он сам, если бы вместо заключенного Его вели бы на встречу со смертью? От страха тряслись бы колени. Наверное, и шага не смог бы ступить. Может, умоляя, упал бы на колени перед тем, кто вел бы Его на смерть. Умолял бы? Или, как мужчина, смотрел бы с высоко поднятой головой прямо в глаза человеку, который стал бы Его расстреливать? Смотрел бы? За время, проработанное здесь, сколько повидал Он таких людей, скольких расстрелял. Одним, двумя, самое большее, тремя выстрелами валил Он на землю спокойных, гордых и хмурых людей, не утративших выдержки после всего процесса «подготовки». Смерть людей, что после выстрела распластывались на земле, тоже была разной. Некоторые со стоном падали ниц, «погребение» их было делом легким. Столкнуть в яму, закидать землей и делу конец. К таким людям, то есть покойникам, Он благоволил. Встречались и такие, что, упав на землю, поднимали крик, орали дикими голосами. Таких Он ненавидел. Обычно после выстрела люди забивали рот, откуда била кровь, землей, точно пытаясь утолить жажду сердца.
    Интересно, как умирал бы Он, если бы расстреливали Его самого? Спокойно упадет на колени или станет набивать землею рот? А может, будет яростно кричать, кого-то звать на помощь? Кого вспомнит Он в миг смерти? Детей? Жену? Брата? Дядю? Или Ганса? Того самого Ганса, который когда-то отправил в дальние края Его брата и помог получить образование? Или вспомнил бы это чучело-заключенного-философа, которого вел сейчас убивать? Странные вопросы задает, бестия: куда ведете меня? Что стали бы делать на моем месте? Или сам ты не знаешь, куда мы тебя ведем? – На расстрел! Понял? Что бы мы делали на твоем месте? – Мы просто не можем тебя заменить? Осознал?!. Глупец… Чучело-философ-дурак… Ты только посмотри на его пророчества! Обрати внимание, как философствует!..
    Они дошли до Рудника. Встали надо рвом. Он вдруг вскинул ружье и сразу открыл огонь, боясь, что этот глупец-чучело-философ-заключенный опять начнет задавать свои странные дурацкие вопросы, надоедать Ему и друзьям Его, поэтому Он совсем не дал ему времени, нажал на курок, и почти одновременно с этим заключенный упал лицом вниз. И вдруг заключенный… да, да, заключенный, вскочил на ноги и выпрямился во весь рост. На этот раз друзья Его опередили – лопатой и прикладом стали бить по голове, спине, груди не хотевшего умирать арестанта. Не желавший умирать заключенный упал и после второго выстрела корчился и извивался на земле, как змея, как дождевой червь…Через некоторое время вздрогнул, зашевелился и, раскидывая брошенную на него землю,.. он снова встал. Все трое застыли на месте. Человек, не хотевший умирать, смотрел им в лицо. Приговоренный к смерти заключенный никак не хотел умирать: и этот самый не желавший умирать человек с проворством кошки прыгнул вперед, но упал на дно рва, оттого что руки у него были связаны. И снова прозвучал выстрел. В третий раз они стреляли в непредвиденных ситуациях; ведь надо было экономить пули; таково было указание. Но сейчас их вынудили к расточительству – потратить лишнюю пулю. Третья пуля тотчас оказала свое воздействие: захрипев, не хотевший умирать заключенный, свернулся, как еж, увидевший змею… А потом вытянулся, как змея, увидевшая ежа. Они были уверены, что больше беспокоиться не о чем… На грудь не хотевшему умирать, но умершему, наконец, человеку положили большой камень и стали забрасывать его землей…
    Сейчас, сидя у дубовой двери, обхватив приклад ружья, Он вспоминал ту ночь, того заключенного-чучело-глупца. Тот человек не хотел умирать, но он был приговорен и должен был умереть. Иного пути нет. Конца дороги, ведущей к смерти, не видно было конца.

























    РЕЧИТАТИВ. Когда раздался выстрел, привязанный к липе конь неразличимой в темноте масти, ударив о землю копытом, отрывисто заржал. Изо рта его заклубился пар, будто дым костра в темноте ночи… Пронзительный, пугающий крик женщины, слившись со звуком выстрела, конским ржанием, вдребезги расколол таинственную тишину ночи. Полутемная комната в одно мгновение наполнилась густым удушливым дымом…
    Адилов в шапке, сползшей на затылок, прижимая руку к кителю с поблескивающими пуговицами, упал на бок перед кроватью и скулил, завывая, как собака. Севар, прижав к груди руки, забилась в угол. От страха она вся дрожала, прерывисто дыша, тихонько всхлипывала, как будто и не кричала только что. Убирая с лица черные волосы, молодая женщина пугливо всматривалась в большую тень, пытаясь определить, кто этот неизвестный, запрыгнувший в комнату через окно. Когда взгляд ее встретился, наконец, с огромными, по-волчьи блестевшими в полумраке комнаты глазами Мардана Халыг оглу, она немного успокоилась.

    Мардан Халыг оглу, молча, настороженным взглядом дав понять, что ждет ее во дворе, вышел из комнаты. Изнутри донесся звон посуды, шорох одежды. Каждый из них, казалось, пережил мгновения длиною в год. Женщина в накинутой на плечи черной шали, прижимая к груди узелок, подошла к Мардану Халыг оглу, державшему коня под уздцы у липового дерева. Придержав стремя, суровым взглядом он велел ей: «Садись!» Женщина, в жизни не садившаяся на лошадь, замерла на месте, растерянно взглядывая то на мужчину, то на поблескивающее перламутром седло. Поблизости что-то треснуло, точно ветка сухая обломилась. Лошадь навострила уши. Не в силах больше ждать, Мардан Халыг оглу подхватил женщину и с быстротою птицы подсадил ее в седло. Так же быстро продел в стремя ступню ее, протянул ей уздечку и, слегка ударив прикладом коня в бок, хрипло проговорил: «Скачи, не медли, доберись до станции…» Станцию женщина знала хорошо. От поселка до нее не более часа. Конь тронулся с места, женщина одной рукой крепко сжимала узелок, другой – уздечку…
    Проводив глазами слившуюся с ночью всадницу, Мардан Халыг оглу вернулся обратно. Поднявшись по ступенькам, осторожно вошел, огляделся, держа палец на курке. Странно: раненого Адилова, только что здесь скулившего, нигде не было. На полу, в слабом свете лампы, блестели пятна крови. Как будто и не было здесь никого, звавшегося Адилем… Издалека послышался выстрел. Интересно, кто стрелял? В кого? И есть ли конец у этой ночи, у этой пугающей темноты?
    Мардан Халыг оглу осторожным шагом спустился во двор. Он и сам не знал, куда и в каком направлении пойдет теперь? Ему казалось, что закрыты все дороги. У каждой переправы его ждет, выслеживает сторожевой, чтобы засадить в капкан…
    Вполне возможно, что и Шамиля схватили. В прошлый раз он говорил, что за ним следят. Почему? Мало ли причин? К примеру, из-за того, что когда-то учился у Мардана Халыг оглу. Даже оттого что образование получил. Или из-за Севар, из-за красоты ее. Еще из-за чего? Да, потому что арестовали отца Севар, обвинив то ли в «левизне», то ли в «правизне»; а, может, потому что вернулся брат Севар, обучавшийся в Турции; говорят, будто бедняга тяготел то ли к « верхам», то ли к «низам». Сейчас все тянутся к какому-либо направлению. И сам он тоже. Да и что стоит найти причину? Не полон ли мир причин? Была бы шея, а топор всегда найдется. Даже на скотобойне не убивают животных с такой жестокостью. Вместе с жизнями людей обрывались и их надежды. Села превращались в пересохшие мельницы. Все погружалось во тьму, и даже восход Солнца не мог осветить эту непроглядную тьму. В действительности же, такое плачевное положение вещей в то же самое время было где-то и смешным: строили новое государство! Однако этим дело не кончалось… Новое государство строили «новые люди». Эти «новые люди», на самом деле, были «людьми старыми», просто теперь изменились их манеры и обращение; они словно пришли из какого-то иного мира и свои «новые идеи» проводили в жизнь ружьями и пушками. Соседнее село Исалы руками «новых людей» уже было освобождено от «людей старых». Друзья Мардана Халыг оглу – Мехрали Мустафа оглу, Насиб Кочари оглу, Меджид Аббас оглу, Масим Гурбан оглу были расстреляны. Все они были детьми одного села, одного рода: дети Иса-киши, дома Иса-киши. Кого расстреливали, кого ссылали.
    В этой стороне, наряду с «новыми людьми», оставшимися со «старых» времен, были люди, действительно, «новые», пришлые, которых никто не знал: были среди них и русские, и армяне, и грузины… С помощью местных своих сторонников расстреливали «старых». Господи, какими же жестокими были эти люди! Может, вообще в каждом из них пряталось какое-то «бешенство» - падкость и пристрастие к крови другого, его телу?! И, возможно, теперь, когда сложились подходящие условия, то хищное чувство, то самое «бешенство», взыграв вдруг, вырвалось наружу? Раздумывая обо всем том, что было, есть и будет, волосы на голове Мардана Халыг оглу становились дыбом… «Спаси и сохрани нас, Всевышний!»
    Пару месяцев назад арестовали старого знакомого Мардана Халыг оглу Шахалы-киши. Днем прийти, наверное, не решились. Побоялись, что народ поднимется. И кто же засадил Мехрали-киши? Дни и ночи проводивший у него на подворье Адилов. Друживший с его сыновьями, их гость дорогой Адилов. Кто-то среди ночи постучался в дом Мехрали-киши, попросил его выйти на минутку. Видимо, что-то почувствовав, Мехрали-киши спросил, одеться ему или выйти в исподнем? Чужак по ту сторону двери ответил шепотом, что лучше бы одеться; наверное, боялся, что услышат и поймут причину его внезапного прихода жена Мехрали-киши, не уступающая ему в уме Бахар-ханум, сыновья его Сехвалы, Мехвалы, Достумалы, Гадималы, и тогда ему несдобровать. Ночной гость, «как мужчина», сообщил, что Мехрали-киши требуют к себе власти, но зачем – он понятия не имеет. Мехрали-киши спокойно оделся, спокойно поцеловал в лобики спавших рядком дочерей Гюлен, Телли, Зарину, глянул в сторону сыновей, спавших на большой кровати (чтобы не будить, подходить не стал), пройдя в другую комнату, шепнул на ухо проснувшейся от шума во дворе жене Бахар-ханум, что его ищут «сверху», так что пусть не волнуется, если он будет поздно. Жена, внимательно поглядев в лицо мужа, встала, сняла двустволку со стены за ковром и пошла к двери. Мехрали-киши вернул ее, лишь поклявшись могилой безвременно погибшего брата ее, и своими ногами пошел впереди, а, может, позади ожидавшего его человека с ружьем прямиком в тюрьму.
    Мардан Халыг оглу хорошо знал Мехрали-киши. Не имея какого-то особого образования, он, тем не менее, считался одним из самых уважаемых и почитаемых людей в этих краях. Раньше держал много скота, строил большие дома. Но как только государство решило создать артель, объединив весь скот, Мехрали-киши первым подарил государству все свои стада и отары. В большом доме разместили школу. Земляки, знавшие щедрость его, избрали его председателем; слово его имело здесь вес. С почтением относились к нему не только из-за щедрости его, но и по причине крепкого характера … За что же тогда его арестовали? Как обосновали этот арест? Не скажи, у брата его, видите ли, связь была с каким-то иностранным государством. Препятствовал обучению женщин. Портрет вождя повесил в темном углу. Держал в доме книги, написанные старым алфавитом… Помимо всего этого, Мехрали-киши арестовали еще и за старую дружбу с разбойниками – в свое время влиятельными здесь людьми – Аллахъяр-беком и Меджид-агой. Но все знали, что ни Аллахъяр-бек не разбойник и не бандит, ни Меджид-ага. Они оба были образованными людьми и любимыми друзьями Мехрали-киши… Говорили, на допросе он не сказал ни слова, как воды в рот набрал. Когда же спросили о причине такого поведения, сказал, что по лицам допрашивающих понял, что отпускать его не собираются, так что лишние разговоры ни к чему, одна только головная боль. Еще сказал, что они не щадят даже тех, кто молит их на коленях, кто продает друг друга, что же говорить о таком, как я, хмуром молчуне… - Нет, они настоящие палачи, головорезы, мне нужны не они, а такой человек, который передаст домой завещание мое; смотрю я на этот мир и думаю – много воды еще заберет это тесто прежде, чем замесится; не хотят, как видно, давать места тем, кто хоть немного сведущ в делах этого мира; им нужны не умные головы, а пустые; судьбу народа вверили детям и проходимцам; такого ученого человека, как Мардан Халыг оглу хотят уничтожить; девушек-молодух задевают; кажется, мир загробный перед нами предстает воочию...

    Покойный Мехрали-киши в последнем слове вспомнил и его, Мардана Халыг оглу. Не на допросе, а в приватном разговоре… Говорят, Мехрали-киши потом и с самим Адиловым встретился. Что говорил он ему, неизвестно. Известно лишь то, что после встречи той головорез, грудорез и языкорез Адилов лежал ничком у себя дома, а после снова встретился с Мехрали-киши… Говорят, Мехрали-киши расстреляли ночью, а под утро тело его изо рва пропало… Он будто пророк Иса вознесся к небесам. Еще говорят, что делом этим особо интересовались в верхах, наутро после расстрела яму раскопали, искали труп Мехрали-киши, но, кроме горсти запекшейся крови, под большим камнем ничего не нашли. Говорят, той же ночью сын Мехрали-киши, бесстрашный богатырь Сехвалы унес куда-то на плече его труп. Где похоронили его, никто не знает, потому как не было в те дни на сельском кладбище свежей могилы. Также говорили, что Бахар-ханум, таявшая, как свеча после ареста мужа, убивавшаяся после расстрела его, через несколько дней как будто слегка ожила, восславив Всевышнего за то, что утешилась при виде спасенных останков мужа. Где же, интересно, похоронили украденный труп? Мардан Халыг оглу слышал, что о месте том знают на свете этом лишь два человека – Бахар-ханум и сын ее Сехвалы… И больше никто. Даже остальные сыновья Мехрали-киши не знают ничего о могиле отца. Таков был совет, таково решение – молоды еще, ненароком по ребячливости своей проболтаются, так что пусть это останется тайной и для них. Кто же дал им такой совет? Сам ли Мехрали-киши? А может, тот, кто приказал расстрелять его? Может, тот, кто расстреливал? А возможно, и сам Адилов? Кто дал такой совет?..
    Двигаясь в неизвестном направлении, куда ноги идут, луком изогнувшись под тяжестью дум, Мардан Халыг оглу почти завидовал смерти Мехрали-киши: на этой земле хотя бы два человека знают, где его могила. Еще говорят, что семья, пусть тайком, но справила по нему поминки на сороковой день. Упокоит Аллах его душу! А если расстреляют его, узнает ли хоть кто-то об этом? Не хотел он быть убитым, как бездомная собака, и тайком наспех закопанным в какой-то яме.
    Слышал он, что один из тех, кто водит людей на расстрел – его родной племянник; Мардан Халыг оглу в свое время обучал его грамоте всего три года. С одной стороны, хорошо, что не помог ему продолжить образование, да и возможности такой у него не было, он смог выучить только его старшего брата. Доходили до него слухи, что старшего, вернувшегося после обучения за границей, ищут. Почему? За связь с иностранной разведкой. Правда? У Мардана Халыг оглу будто все перевернулось внутри, а сердце, вывернутое наизнанку, словно хлыстом стегать стали. Господи! Какую ложь измыслили! Какая связь с иностранной разведкой у этого спокойного парня? Мардан Халыг оглу, наверное, в тысячный раз проклял себя: я виноват, я запятнал ребенка. Если бы не отправил его учиться с Гансом, его не искали бы сейчас; и работал бы он себе спокойно, как младший брат…Говорят… Нет, язык не поворачивается. Правда ли, что родной племянник людей расстреливает? Профессия его – убийца? Мардан Халыг оглу никогда не замечал за ним каких-то низких качеств. Да, он работал мясником, резал головы скоту и птице, но убивать людей… не хотел верить этому Мардан Халыг оглу… Сын его брата…по ночам…стреляет людей. Может, он и Мехралы-киши расстрелял. Нет, сейчас столько тюрем… Наверное, и тех, кто расстреливает, много. Аллах его знает, кто кого расстреливает. Нет, он не может …расстреливать людей!.. Не может?!. Сможет!.. Нет, нет… Ладно, а чем виновата Севар? Тот человек, который зовется Адиловым, - язык не поворачивается называть его человеком, - тот бездушный палач, что вытворял он над приезжей молодой женщиной?! Может, и Шамиля засадил тот самый, что зовется Адиловым, в котором нет ни сердца, ни совести, ни чести? И сделал это специально, чтобы заполучить Севар. В угоду страсти своей… Оттого что является рабом своих бешеных желаний…

    Мардан Халыг оглу остановился у дороги. Посмотрел на занимающийся рассвет. Со стороны станции донесся приглушенный свисток паровоза. Добралась ли Севар до станции? И куда вдруг подевался Адил, как сбежал он из дома?.. Хоть и сожалел Мардан Халыг оглу, что упустил душегуба, но в том, что не убил его, было что-то утешительное: выкатившиеся из орбит глаза придушенного им в тюрьме охранника так и стояли у него перед глазами. «Умер ли тот несчастный? Может, и хорошо, что не сдох палач. Не то во второй раз замарал бы руки кровью. И хорошо… учеником был моим, учил я его… Всю жизнь бы потом мучился. Всю жизнь?.. Сколько осталось той жизни впереди? День? Год?.. Одному Аллаху известно. Может, несколько часов всего?.. Наверное, Адилов скоро всех поднимет на ноги. Нет, Мардан Халыг оглу, может, опасного врага лучше пристрелить на месте? Нет, нет, тогда какая же разница между тобой и Адиловым? Как назвать то, что не осталось дома, который не разрушил бы Адил Адилов? Или хочешь оправдать его? Или просишь пощады для палача и душегуба? Многое еще предстоит повидать тебе, Мардан Халыг оглу!»

    Светало.

































    ТРЕТЬЕ ПИСЬМО. «Вечно и естественно приветствие мое, младшего сына - великому вождю нашего времени.
    Наш бессмертный Аллах!
    Великий учитель человечности!
    По сей день остаются без ответа письма мои, обращенные к Вашему святому имени. В предыдущих письмах я информировал Вас о причине моего ареста, обстановке в тюрьме, идеях и идеалах, за которые борюсь. Несмотря на то, что меня каждый день допрашивают, как заключенного, я имею свои особые соображения относительно заключенных, среди которых нахожусь, а также кое-какие собственные мысли, раздумья, что Вашей милостью посещают меня в благоприятных условиях, созданных для нас здесь, в тюрьме, и которыми я считаю долгом своим поделиться с Вами, в связи с чем сочту честью для себя просить Аллаха, творца земли и неба, то есть Вас, уделить моему письму совсем немного Вашего времени, что дороже золота. В чем же моя цель, желание, намерение?

    Первое. Среди нас все еще очень много опасных врагов. Необходимо усилить борьбу с ними. Я говорю об этом каждый день во время следствия. Но кто меня слушает? Нет, на следователей я не жалуюсь. Они очень гуманные люди. Если иногда они и наказывают меня слегка дубинкой или прикладом ружья, я на них не в обиде, пусть видят, что я терпелив. Пусть видят, что я не виновен. Я им и Вам торжественно клянусь, что после того, как снимут с моего непорочного имени эти проклятые обвинения, я буду беспощаден к врагам народа.

    Второе. Работники следствия очень мягко обращаются с нарушителями закона и порядка, настоящими преступниками. Разве одними лишь побоями можно заставить человека признать свою вину? Нет! Нет! Нет!.. Преступнику нужно объяснить. Как? Каким образом? Например, вырывая ему клещами ногти. Выдирая ему бороду и волосы. Выкручивая руки. Выдавливая глаза. Если мужчина, раздавливая мошонку, если женщина, отрезая груди. Вбивая клинья. Использовать лом, точило. Сажать на угли. Заливать в горло кипяток или расплавленный свинец, пальцы вырывать… Способов много. Я подумал и создал целую систему допроса. Если придется, применю на практике. Пусть нет у меня образования, зато опыта достаточно. Хочу привести здесь Вашу известную мысль: наши университеты – жизнь. На долю нашего поколения выпали славные схватки. Они и были нашими учителями. Образование, книги, науки нужны для того, чтобы шагать по жизни, к тому же для неопытных людей. Нас же вырастила сама жизнь. Мы не должны сворачивать со своего пути.

    Третье. О людях слишком много заботятся. И результатом такой чрезмерной заботы является то, что молодое поколение растет ленивым и безразличным. Видимо, не завершено еще формирование людей в коллективе. Люди сейчас стремятся больше учиться, чем работать. У нас есть учитель один по имени Мардан Халыг оглу, я писал о нем в одном из предыдущих писем, так вот он – космополит, сбивает с толку молодежь. Не оценив трудов наших гуманных, прилежных и благородных работников следствия, бежал из тюрьмы. Какой же политической зрелости можно ждать от такого учителя? Такие ли идеалы он прививает молодежи, которую учит? Или возьмем старого середняка Мехрали. Он якобы всей душой любит нашу власть, приветствует от души наш строй. Все вранье. Он и табун свой, и стадо, и отару не просто так подарил государству. Мехрали назначил своего бывшего слугу главным пастухом на ферме. Почему? С какой целью? А с той, к примеру, целью, чтобы если завтра вдруг власть наша падет, сказать опять своему бывшему слуге, нынешнему главному пастуху, - давай-ка, сынок, возвращай во двор ко мне и стадо, и табун, и отару. Вот с такой вот целью. Обо всем этом я устно сообщил следователю. Есть у нас такой Шамиль-муаллим (я диктовал ему свое прошлое письмо к Вам),о нем стоит поговорить особо. Этот человек долгие годы портит молодое поколение бестолковыми мыслями. Говорит, что главная задача государства – заботиться о людях. Люди должны жить в достатке, ни в чем не нуждаться и так далее и тому подобное… Что это, если не контрреволюционная мысль? Ведь мы, в первую очередь, должны заботиться о богатстве государства нашего. Если оно богато, богаты и мы; а наш достаток может обеднить государство. Расправляться с такими учителями, как Шамиль-муаллим – веление времени.
    Пусть я не глубоко образованный и грамотный человек, но вопросы идеологии мне хорошо известны. У меня зрелое политическое сознание. Я всегда был принципиальным. По этой причине на одном из следствий я подробно рассказал о находящемся в тюрьме вместе со мною Шамиль-муаллиме (язык не поворачивается называть его учителем), о Шамиле Керимли, этом космополите, идеалисте, частном собственнике, когда-то учившемся у Мардана Халыг оглу, раскрыв тем самым его истинное лицо; разоблачил его – этого слепого пленника гнилой морали. Такие люди – наши классовые, национальные и моральные враги. Шамиля Керимли увели вчера, ночью он не вернулся…
    Письмо это от моего имени пишет Бек Ага. Спокойный, мягкий человек. Может, он и ошибся когда-то. Но человека, осознавшего и признавшего свою вину можно простить. По-моему, в каком-то из своих выступлений Вы высказывали такую или похожую мысль.
    Дорогой вождь, я арестован в результате случайности и ошибки. Надеюсь, что, ознакомившись с моими умозаключениями, сообщите о моем освобождении. Оставшуюся часть своей жизни я также посвящу пропаганде Ваших идеалов.

    Ваш слуга Аллахгулу».














    РЕЧИТАТИВ. Он не видел конца своей бирючьей жизни; нутро его разрывали острые когти скорби. Куда он мог пойти? У кого искать убежища? Кто приютит его у своего очага? Да и сам он не хотел бы никого подвергать такой опасности. Не хотел бы причинять боль кому бы то ни было...
    Нутро его рушилось, как стены старой крепости. Каждый день срывался кирпич с этой крепости, падал камень. У него на глазах собственное нутро крошилось, превращаясь в песок, обращаясь в пыль… Да, такие вот дела, Мардан Халыг оглу. Кажется, пришел конец этой жизни. Большинство сверстников твоих уже переселились в мир иной. Так кого или чего ждешь ты? Может, надеешься на что-то? На что? Может, надеешься на кого-то? На кого? Не кажется ли тебе, что миру пришел конец? Нет? Отчего же тогда людей уничтожают? Чем они провинились? Устарели? Может, сгнили, как старые деревья? Может, следует рубить их, как бесплодные деревья? Нет, это ведь не так… Большинство из них плодоносит; грамотные, образованные, воспитанные… Большей частью молодые, - еще не высохли… Может, это воля провидения, судьбы? Бывает ли такая воля? Бросить под ноги и давить всех умных, знающих, рассудительных… Наверное, кому-то это выгодно? Сколько сил и трудов затрачивает человек, пока растит дерево, а чтобы довести до этого возраста стольких людей, чего только не пришлось натерпеться? А теперь жизнь их не стоит не то что дерева, она не дороже скотины, овцы, козы и даже курицы… Убивают, уничтожают и нет этому конца. Может, хотят освободить, очистить всю Землю? Может, задумали они вывести новый вид, новый класс людей? Говорят, люди эти остались со стародавних времен, они мыслят по-старому, нового не приемлют. Все должны быть равны, – говорят, - должны жить одинаково. Равны? Одного веса, роста, одного пола? И почему они должны жить одинаково? Есть ли нужда в том, чтобы глупец жил вровень с умным? Один работает с утра до ночи, а другой любит поспать, - и сами же претендуют на равноправие. Как бы не так! Равноправно… Равноправно? Ты только посмотри на это равноправие!

    Где-то прозвучал выстрел. Где-то конь заржал. Наверное, его сейчас ищут. Наверное, Адилов собрал свой отряд и расспрашивает о нем, нет слов, Адилов на него был зол. Мардан Халыг оглу пожалел вдруг, что не добил Адилова. Выстрелив, он сразу понял, что ранил его легко, что тот прикидывается, растянувшись на полу; надо было тогда же собраться, перебороть себя и выстрелить во второй раз. Но он не выстрелил. Почему? Пожалел его? Испугался? Не поднялась рука убить человека, мальчишку-сироту, которому когда-то преподавал? Не захотел руки марать кровью?.. Может, так оно и лучше?
    За что его гонят, за что преследуют? За то, что писать-читать умеет? За то, что рассказывает о том, что в мире творится? Ведь в этих краях первую школу открыл именно он. Мехрали-киши подарил детям большое, красивое здание, что выстроил для младшего брата: идите, мол, учитесь, ума-разума набирайтесь. Тогда Мардан Халыг оглу с упоением взялся за работу. В школу потянулись и взрослые, стараясь азбуку выучить, писать-читать научиться, задание учителя выполнить.
    И что же дальше? Вместо того, чтобы получить «спасибо» за все сделанное, Мардан Халыг оглу должен отвечать перед судом. Смерть шла за ним по пятам. Смертная пуля искала его…
    … Сначала все шло своим обычным путем. Люди были охвачены необычными настроениями, мечтами: новый строй, новые люди, новые школы… Но потом эти желания и мечты стали сменяться страхом и беспокойством. Новым трактором разрушили древнюю мечеть; тогда Бек Ага в последний раз поднялся на минарет и прокричал азан. Глаза людей, мужчин и женщин, собравшихся возле мечети, были полны слез; словно на их глазах рушился небесный свод. Новенький трактор, который они совсем недавно разглядывали с любопытством, теперь в глазах их смотрелся черным дэвом; небесный свод рухнул в тот момент, когда потянули цепь, прикрепленную к минарету мечети. Из груди собравшихся вырвался хриплый, стонущий вскрик, точно расколотое на куски небо – вай-й-й!.. Люди зажмурили глаза. Когда взвивалась пыль с рухнувших стен расколотого небесного свода, Адил Адилов, важно восседая на коне, с хлыстом в руке указывал трактористу, куда цепь крепить, что ломать, что рушить… Потом, играя в воздухе хлыстом, пошел на людей: «Вам что, дела нет, пришли поглазеть на представление? А ну пошли по домам!»
    Через какое-то время стали убирать образованных людей. Люди слышали, что забирали даже тех, кто проучился два-три года, устраивая им судный день, избивая, затем расстреливая в месте под названием «Рудник» и забрасывая землей…
    В последнее время на стенах реквизированных и превращенных в учреждения домов, стали развешивать новые портреты: большие портреты усатых-бородатых мужчин. Один из мужчин на портрете был похож на Бек Агу – улыбчивый человек с бородой и пронзительным взглядом. Разница была лишь в том, что борода Бек Аги была белой-пребелой, а человек на портрете, кажется, только-только начал седеть. Дети, глядя на эти портреты, особенно на «портрет Бека Аги», тихонько перешептывались. Родители, узнав, о чем шепчутся дети, наказывали их, предупреждая держать язык за зубами; после этого дети боялись даже взглянуть и пальцем указать в сторону, где висели портреты усатых-бородатых мужчин; они и сами не знали, почему; просто взрослые их этому научили: пальцем не указывай, и все тут...
    Потом со дворов стали уводить скотину. После пошли лошади из конюшен. А потом и птицу забрали. Большую часть собак тоже забрали, потому как пастухам государственным без них было не обойтись…
    Людей разделили на отряды и погнали на участки. В руках звеньевых частенько бывал красный флаг, старые и молодые с песнями шли сеять-сажать-убирать. Все друг за другом следили, в рот заглядывали – вдруг кто-то понарошку открывает рот – это те, кто не любит власть, строй и вождя, тех, кто пел с хмурыми лицами, из звена забирали… Все, да-да, все должны были смеяться, все должны были радоваться… на лицах должны были сиять улыбки.
    Господи, сколько же врагов было среди самих людей?! До сего времени люди, оказывается, друг друга хорошо не знали. В каждом доме скрывался чуждый элемент. Поначалу забирали людей через голову Мехрали-киши, и след их терялся. Потом Мехрали-киши, как человек в этих местах уважаемый, аксакал и представитель власти - председатель, вынужден был вмешаться. Какое-то время люди в красных папахах с серыми лицами, что, как ястребы, таскали людей, перестали здесь появляться, но после того, как Мехрали-киши самого ночью увели из дома, красные папахи появились вновь. Люди говорили, что на разоблачение врага народа выделяется пятнадцать рублей, то есть тому, кто сообщит в надлежащие органы о местонахождении врага народа, выдается такая премия; «хвосты», не желающие упускать такой заработок, работали день и ночь; в последнее время число доносчиков возросло; они будто наперегонки старались выявить как можно больше врагов, ничего не жалея для того, чтобы выполнить задания и распоряжения, планы и обязательства, спущенные сверху. Враги разоблачались один за другим.
    Лошадь пала – празднуют псы. Увели Мехрали-киши; слухи и разговоры в связи с таинственной его смертью и исчезновением расширили поле деятельности доносчиков. Распоясались те, кто при жизни старого председателя помалкивал от страха. Младшие братья Мехрали-киши тоже были арестованы стараниями стукачей. Часть родственников, не в силах выдержать удара судьбы, страшной молнией поразившего род их, не желая подвергаться, милостью доносчиков, допросам и истязаниям, покончила с собой. Жить становилось тяжело, давал о себе знать голод, и число желающих не упустить возможность поживиться пятнадцатирублевым вознаграждением все росло и росло. Поначалу Марданом Халыг оглу никто не интересовался, а может, просто виду не подавали. К тому же все именитые образованные люди были уже арестованы, а Мардан Халыг оглу, который мало появлялся на людях, а после уроков занимался хозяйством, не привлекал к себе внимания. Один из племянников, получив за границей образование, обустроился в центре; может, здесь кто-то и побаивался его имени, положения; возможно, стукачи выжидали, опасаясь, что в будущем он займет высокий пост. Но вдруг газеты стали писать об иностранных агентах среди народа, и доносчики, точно взяв след, с особым рвением взялись за работу: такой-то был за границей, значит, предатель. Вот и расстреливали теперь тех, кто за границей получил образование. Все смотрели друг на друга, как на ярых врагов. Боже, сколько же врагов в этой стране?! Тут и вспомнили о дружбе Мардана Халыг оглу с немцем Гансом и о том, что отправил племянника учиться за границу. Племянник из города прислал весточку, что дела его плохи, за ним следят, он в опасности, каждую минуту ждет смерти. С младшим племянником уже какое-то время отношения прекратились. Людей типа Мардана Халыг оглу становилось все меньше. Чем больше становилось людей, чьи головы оценивались в пятнадцать рублей, тем больше росли аппетиты доносчиков-стукачей. Однако странным было то, что и людей становилось меньше, и доносчики постепенно убирались. Ведь нужно было выполнять план по «шпионам». «Верха» того требовали! Теперь доносчики продавали своих коллег, стараясь опередить друг друга. Каждый искал подходящий случай, чтобы сдать другого. В такое вот время и арестовали Мардана Халыг оглу; одно из предъявленных ему обвинений заключалось в связи с иностранной разведкой. Его самого хотели уверить в том, что он – агент какого-то иностранного государства. Услышав об этом, Мардан Халыг оглу вначале очень удивился, а потом рассмеялся; допрашивающие его тут же нашли его поведению объяснение – не хочет выдавать единомышленников за границей...хитрит, хочет выйти из игры… В первых допросах иногда принимал участие Адилов, глядел на него ничего не выражающим взглядом, коротко, сухо указывал следователям: «Учителя не мучайте. Мы ему обязаны. Но дело расследуйте тщательно, закон – есть закон, перед законом все равны. Не так ли, учитель?» - и выходил. Зная давно Адилова, и даже не любя его, Мардан Халыг оглу не предполагал, насколько он жесток и беспощаден. Возвращаясь в камеру после допросов, Мардан Халыг оглу слышал, как товарищи его шепотом, боязливо рассказывали о его зверствах, а когда со двора доносился его голос, их било крупной дрожью. Правда, с Марданом Халыг оглу Адилов пока обращался мягко, но по всему было видно, что скоро он его станет допрашивать «особыми методами», в ход пойдет все. Пока же он выжидал… Чего ждал Адилов? Чего опасался? Может, новый запах учуял из «верхов»? Почему затягивает дело? Или мало у него доказательств? Почему оттягивают его наказание? Может, ждут откуда-то приказа? Мардан Халыг оглу и теперь, сбежав из тюрьмы, навестив дом свой, вырвав Севар из когтей Адилова, пытался найти ответы на эти вопросы. Ему в голову приходили одни и те же мысли, на которые он сам же и отвечал, причем, всегда одно и то же- почему Адилов, почему? Следовало убить, убить Адилова… Напрасно отпустил его, напрасно… Нет, тогда и он был бы под стать Адилову… Убить того, кому когда-то преподавал, стараясь сделать из него человека? Разве убивать людей пришел он в этот мир? Не имея детей, годами этого желая, как может он поставить точку в чьей-то жизни? Не создав самому, зачем же уничтожать созданное кем-то? А как же племянник его, сын роднее родного брата, как убивает он? Они ведь от одного корня. Говорят, стреляет прямо в лоб, не охнув. Как же так? Кто научил Его этой науке? Он сам научил племянника держать перо в руках, писать – читать тот худо-бедно мог. А потом племянник стал помощником мясника. Со временем уже легко крутил топором, одним ударом быка заваливал. А кто научил Его стрелять? Что в Нем, в племяннике, привлекло Адилова? Разве не знал Адилов, что это его родной племянник? Знал ведь! А если знал, зачем брал тогда на эту кровью отдающую должность? Зачем? Чтобы лишить Его человечности? Чтобы доказать возможность превращения человека в зверя, в хищника? Нет? Тогда почему? Для чего? Чтобы род весь был проклят? Пусть видят, что преступления эти творит не один Адилов, не сам по себе, есть у него помощники, и один из них – племянник Мардана Халыг оглу! Да? Возможно…
    Очнувшись от дум, он будто прирос к земле. Ноги сами привели его к месту, откуда бежал он, спасаясь, несколько месяцев назад – к мечети, древнему святилищу.

    Придя своими ногами, стоял он в шаге от собственной смерти. Зачем он пришел сюда? Трудно понять скрытые чувства человеческого сердца, их течение. Страх ли привел его к порогу смерти или инстинкты, порождающие этот страх? А может, путь его изменила вера в справедливость? Ведь мир не может быть без правды, правоты…Разве замешан он лишь на смертях да крови? Только ли вера в жизнь заставляет жить человека? Только ли за кровь да за живот свой бьется владелец этого ума, сердца, носа и ушей? Может, так оно и есть… Может, двуногие эти созданы для того, чтобы рвать и терзать друг друга? Каждый друг для друга превратился в неприятеля, врага, палача. Чем соблазняет их кровь другого? Странные они животные, эти двуногие хищники… Нет, Мардан Халыг оглу, ты ошибаешься! Ошибаешься! Надо найти силу, причину, которая выворачивает людей наизнанку, превращает их в хищников!.. Зачем вернулся ты туда, где смерть гнездится? Или пришел ты пасть пред кем-то на колени, молить прощения вины своей, пощады? В чем виновен ты? Нет, Мардан Халыг оглу, может, все не так, может, виновен в чем-то, сам себя хорошо не знаешь? Кажется, с возрастом ты выживаешь из ума, глупеешь, Мардан Халыг оглу… Ведь ты у смерти под самым носом, стоит сделать тебе один шаг, все кончится…все… скрутят руки и заведут вовнутрь. Тяжелым прикладом ружья ударят по затылку. Шею свернут. Они так пристрастились к человеческой крови, что им в голову может прийти выхолостить тебя, раздавив мошонку, превратить в кастрированного барана, бесплодного быка… Не тронулся ли ты умом, Мардан Халыг оглу? Идешь своими руками копать себе могилу? Идешь на корм уродам, бросающим вызов самому Аллаху, отсекающим вскормившую их грудь? Идешь милости просить, пощады у тех, кто топит мир в крови?
    Едва светившееся до того сердце мужчины погрузилось во мрак. Он стоял, и все корчилось у него внутри. Плечи его, не в силах вынести тяжести болезненно мучительных дум, разрывающих голову, поникли крыльями подбитой птицы. Земля и небо кружились перед глазами. Перехватило горло. Невыплаканные слезы опалили нутро. Хотелось заплакать навзрыд. Но будто невидимой рукой со злостью и упрямством придушило рвущееся из груди рыдание… Мужчина превратился в пылающую печь размерами с себя: он жег себя снаружи и жег себя изнутри… Вздрогнув от далекого выстрела, поднял голову вверх. На небе распластались темные тучи: их черные тени падали на серые равнины. Черных всадников, черные караваны, черные вести напоминали те тени…

    И вновь тяжким мраком затянуло еще недавно слабо мерцавшие думы мужчины…
    …Сначала послышался гудок паровоза. Потом по равнинам разнесся мерный стук колес… А потом уже словно ответом на эти звуки послышалось конское ржание.
    Размахивая в воздухе уздечкой, гневным, и одновременно полным мольбы, голосом женщина, прикрикнула на коня. Будто почувствовав в голосе чужого седока на спине мольбу раньше, чем гнев, конь дернулся вперед, помчался быстрее по желанию женщины на паровозный гудок и мерный стук колес поезда. Конь нагонял удаляющиеся тяжелые звуки… Звук паровоза удалялся.
    Никого не было видно… В этой серой одинокой ночи, в этой серой одинокой степи было лишь два путника: конь и женщина… женщина и конь… Странное безмолвие широкой розовато-серой равнины, поющей свою беззвучную песнь, нарушал глухой стук конских копыт. Уже не слышен был ни звук паровоза, ни мерный стук колес. Рысью мчавшийся конь забыл направление звуков, которые догонял; теперь он скакал в неизвестном направлении – во всяком случае, женщина определить его не могла. Страшным сном проносилось в мозгу случившееся и вновь оживало перед глазами.
    Конь, чувствовавший боками мягкое
    прикосновение нежных женских ног, будто благодушествовал, осторожно переставлял ноги, точно не хотел нарушать раздумий хрупкого создания, своего нынешнего спутника.
    Женщина, несмотря на то, что впервые села в седло, решительно держала узду. Равнина перед глазами виделась ей чужой и безжизненной. В действительности же существование этого бескрайнего мира для женщины сейчас не имело значения. В эти минуты все для нее утратило смысл, потеряло ценность. И время, бьющееся между жизнью и смертью, между добром и злом, тоже было никчемным… Куда направлялась женщина, куда спешила? Пыталась покончить с собой? Была ли для нее в этот миг разница между теплой постелью и холодной могилой? Сейчас своим добрым спасителем она сочла бы не того, кто спас ее от смерти, а того, кто лишил бы жизни, раз и навсегда избавив от охватившей ее печали. Не было смысла в таком существовании, безжизненном тлении. Она слышала, что недавно арестовали ее отца. Незадолго до того арестовали брата, получившего образование в Париже. А теперь схватили и увели мужа Шамиля. Шамиля Керимли… Теперь уже ее бывшего (бывшего ли?) мужа. Бывшего ученика Мардана Халыг оглу. Бывшего друга Адиля Адилова… Почему бывшего?.. Да, да, бывшего… Теперь уже все в прошлом, все…
    В полную безмолвия песнь равнин стали просачиваться зыбкие ночные сумерки. Эти сумерки, эта зыбь, как и беззвучная песнь степи, были изнуряющими. Безмолвный крик изнуряющей песни проникал в самый корень земли, в глубь небес. Одним концом этот крик был привязан к сердцу женщины, верхом на коне двигавшейся в неизвестном направлении. О любви и о дружбе была та песня. Об ударе, нанесенном любящим людям, о покушении на любовь была та песня. Эта печальная песня, поначалу напоминавшая лишь молчаливый стон, как обычно, вышла из своего русла, обратившись в ясный звук, в слова… в крик и зов переросли, в конце концов, те звуки: Эгей-й-й… Равнины обернулись с себя размером половодьем звуков, степи - с себя размером селем зова: Эгей!..
    По равнине, окрашенной серым цветом ночи, рысью летел конь… Как будто где-то там, наверху … Ноги его не касались земли… Кажется, и равнина не была обычной степью – земля покрыта лебединым пухом. Мир полон странностей: порой печаль, которою охвачен, грусть-тоска, что сжимает тисками, в одно мгновенье вдруг сменяются счастьем. Копыта коня, к которым до того будто камни были подвешены, теперь оторвались от земли: конь летел, как птица Феникс… Было ли это счастьем? Как знать? Может, сошлись, слились противоположные стороны-берега жизни?
    Степи и равнины пели вечную песнь свою в прохладе розовой ночи…

    …С ними обоими она познакомилась в одно и то же время. Но сердце было отдано лишь одному, лишь одному… Шамилем звали того, кому было отдано сердце. Все трое учились на одном курсе. Иногда после занятий Шамиль с Адилем узкими городскими улочками провожали ее до самого дома; Севар знала, что они земляки, одно время были соседями, учились в одной школе; иногда оба вспоминали учителя своего Мардана Халыг оглу. Когда-то вдовая мать Адиля вышла замуж и уехала, забрав с собою сына. Прошли годы, и они, Шамиль с Адилем, встретились и сдружились вновь, оба сильные, рослые, плечистые. Шамиль был стеснительным, разговаривая, краснел. Адиль – речистым, говорливым, напористым… Почему-то она выбрала Шамиля… На курсе девушек было мало. И самая красивая среди них Севар… Адиль проучился с ними всего два года. Потом исчез. Говорили, что послали учиться его в спецшколу какую-то, после окончания которой у него будет чин, погоны на плечах и пистолет на боку…
    Все получилось так, как хотел Шамиль: они справили свадьбу, поженились. Отец и братья Севар, благословив молодых, проводили их в село. Оба – и Шамиль, и Севар стали преподавать в школе. Бывший учитель Шамиля Мардан Халыг оглу той школой заведовал… После стольких лет разлуки Севар вновь увиделась с Адилем. Нет, это уже был не тот Адиль; в этих местах народ теперь называл его Адиловым … Начальник Адилов… Товарищ Адилов… Товарищ Адил… Адил Адилов… Адилов на люди показывался редко… Как говорили, днем ездил он по селам, по горам. Гонял бандитов. В краях этих Адилов был одним из известных людей. У него теперь и вправду, были чин, погоны на плечах и пистолет на боку. Мало того, говорили еще, что Адилову даны были полномочия особые - наказывать, кого и как сочтет нужным, и обращаться с кем и как захочет. Адилов был боевой рукой и карающим мечом государства. Мужчины Адилова уважали. Женщины Адилова боялись. Большинство детей хотели быть похожими на геройского начальника Адилова. Люди узнавали Адилова по топоту копыт его коня: «Адилов проехал туда», «Адилов проехал сюда», «Адилов направляется в эту сторону»…

    Отчего-то со старым другом своим Шамилем Адилов здоровался холодно. Отчего-то своего бывшего учителя Мардана Халыг оглу Адилов видеть не мог. Отчего-то, проезжая иногда мимо школы и встречая Севар, Адилов менялся в лице, хмурился и что-то бурчал сквозь зубы. Отчего-то теперь славный начальник Адилов терпеть не мог образованных людей: это заметно было по отношению его и обращению с ними. Приход этого сурового, наводящего страх человека, которого когда-то звали Адилем, а теперь товарищем Адиловым, в любой дом, в любой двор оборачивался страшными криками, воплями, стенаниями. Имя Адилова было, как пароль –после посещения хозяина его, от домов и дворов тянулись к тюрьмам черные тропы…
    Видеть этого человека, с которым когда-то был связан Шамиль, для Севар тоже стало болью и мукой. Когда проезжал он порой мимо школы, и грозный острый взгляд его пронзал Севар, отчего-то краской заливалось ее лицо, учащенно стучал пульс. От чутких глаз молодой женщины не скрыть было кишащих змей во взгляде начальника. Шамиля больше всех смущало то, что Адилов дает указания учителям, кричит на них, грубо обращается; пару раз он указал на это Адилову, просил прекратить это, никто ничем здесь ему не обязан. Но что поделаешь, если начальник Адилов пропустил мимо ушей намек бывшего друга да еще и поиздевался над ним: что нам делать, мы сами знаем не меньше дипломированных тупиц… Ни у кого нет полномочий вмешиваться в дела государства… Кажется, эта школа – диверсионное гнездо… Учителя попросили Шамиля придержать язык, не раскачивать кровавый чан, не ворошить сатанинского гнезда… Какой угодно беды можно ждать от того, кого называют Адилом Адиловым… Сейчас Адилов считал себя наделенным самыми большими полномочиями в этих краях.
    В последнее время Адилов стал наведываться в школу чаще, и взгляд его стал мягче: теперь при виде Севар щурились улыбающиеся глаза его, расплывалось мясистое лицо, белели редкие зубы, трепетали ноздри, краснел толстый затылок… Севар, вздрогнув, отворачивалась, здороваясь кивком головы. Адилов считал долгом своим сказать несколько приятных слов «бывшему товарищу студенческих лет», женщина же старалась поскорее избавиться от его холодных, пронзительных, пугающих ее взглядов. Шамиль-муаллим, которому подозрительны были столь частые в последнее время посещения Адиловым их школы, ходил мрачнее тучи. К тому же он потрясен был вестями об аресте тестя и сыновей его. Еще больше мук доставил ему арест учителя Мардана Халыг оглу несколько месяцев тому назад: внутри у него бушевал яростный смерч … По ночам он просыпался в тревоге, днем избегал людей: на уроки шел неохотно… Севар была выносливее его, терпеливее. Порой отчитывала его, как ребенка, стыдила … «Будь терпелив, - говорила, - не нервничай из-за каждой мелочи, не выходи из себя. Рано или поздно, правда возьмет свое. Не феодалы правят миром… Потерпим»…
    В ту ночь с вечера завыли собаки: будто почувствовали, что скоро сюда придут чужие. Во многих домах не зажигали света. Небо закрыли черные тучи – оно напоминало огромный сундук, полный тайн.
    По ту сторону туч мерцали золотистые звезды, но свет их так и оставался по ту сторону туч; люди лишены были света…
    Собаки насторожились не зря: ночью со стороны дороги послышался конский топот. Стук железных подков сквозь двери и окна проникал в дома. Закрытые окна и двери запирались еще крепче. Из темных окон домов отчетливо виднелись искры из-под конских копыт. Сквозь плотно закрытые окна и двери дома полнились смешанным топотом копыт: тапп-тупп…чаг-чугг…
    В ту ночь к дому Шамиль-муаллима приблизились три вооруженных всадника. В ту ночь Шамиль-муаллима арестовали за пособничество врагам народа; всадники связали ему руки и, подталкивая прикладами винтовок, куда-то увели… От страха и ужаса расширились и застыли глаза Севар. И слезы женщины как будто высохли…

    Женщина на коне, летящем, точно на крыльях, по покрытой тьмой ночной степи, все еще пребывала в море сна. Страшные сны, виденные в последние дни, все повторялись и повторялись в ее мозгу, видениями проплывая перед глазами. От снов этих пахло кровью, оттуда слышались звуки выстрелов, крики, вопли, стоны. Сейчас крылатый конь уносил ее прочь от этих ужасных снов в другой мир – в объятия еще более странных снов… Самый ужасный из всех этих снов они видела несколько часов назад: Адилов во мраке ночи, как страшный герой жутких снов, пробрался к ней в дом и посягал на ее честь. Он грозил ей, пугал. оскорблял, ругал, бил… Нет, наряду со страшной стороной, у этого сна была и смешная сторона: Адилов умолял ее, давал обещания, говорил о мечтах своих, о вечности и бренности этого мира. Страшный герой страшного сна достаточно поведал молодой женщине об истинной любви в своем понимании. Севар вновь убедилась в том, что любовь Адилова, его понимание любви такое же чудовищное, грубое, как он сам. Для Адилова любовь – то же, что испытывает разгоряченный бычок, направляясь к стаду и приближаясь к корове. Это была животная похоть, окропившая руки славного героя Адилова кровью многих мужчин; у большинства тех мужчин были красивые жены. И большинство тех мужчин были мужчинами...
    В том жутком сне несколько часов назад после урода по имени Адилов появился еще один человек; Севар вначале решила, что это Шамиль. На один миг женщине показалось, что дуло ружья в руках мужа направлено ей в лицо. Но потом увидела, что оно нацелено в другом направлении… И стрелявшим был не Шамиль, а бывший учитель его, коллега Севар Мардан Халыг оглу… Адилов растянулся на полу, как только загремел выстрел…Потом сильная, добрая рука второго героя из сна подсадила ее на коня…И сейчас послушный конь страшного героя нес ее неизвестно куда… Ни станции не было видно, ни поезда. Уже не слышно было и мерного перестука колес… Безбрежная, безлюдная равнина все тянулась и тянулась. Степь снова выводила свою песнь. По ту сторону туч таинственный покров небес был застегнут на звезды-пуговицы. Но с этих равнин не видно было золотых пуговиц небес. На вырвавшемся из снов коне летела женщина; она плыла будто не на коне, а на крыльях снов.

    На степи опустилась ночная мгла.


















    ХОР. – Таг-таг-таг!..
    - Таг- тараггг…
    Улитки пели песню свою на все голоса.



























    РЕЧИТАТИВ. Он прекрасно знал, что даже будучи всегда настороже, точно волк-бирюк, его, рано или поздно, все равно поймают и призовут к ответу. Хорошо знал и то, что большую часть своей полной мук и страданий жизни он уже прожил, ее осталось совсем немного. Мардан Халыг оглу боялся, очень боялся; размышляя о том, что было и прошло, о том, что было и будет, у него дрожали колени, сердце готово было выскочить из груди, лоб покрывал холодный пот. Нет, не только за себя он боялся, и не предсмертных мук страшился, тогда как страху достаточно уже самой смерти. Мардана Халыг оглу пугало другое: нечто такое, чего он не мог выразить словами. Это нечто было сродни несправедливости, безбожию. Мардан Халыг оглу не был глубоко верующим человеком, он никогда не держал пост, не совершал намаз, мало того, при случае еще и поддевал проповедующих от имени Аллаха. В то же время он был не из тех, кто поносил и ругал Аллаха. Но с тех пор, как стал он что-то понимать, ему всегда казалось, что есть в мире этом некая сила, что правит небом и землей, наводит порядок, дает оценку делу правому и неправому, невидимая рука, отделяющая хорошее от плохого, расставляющая все по своим местам. Рука эта или сила какая-то сродни самой природе, как текущая река, как месяц молодой, как ветер. Если та невидимая, но, тем не менее, существующая, сила в один из дней исчезнет вдруг, многие вещи утратят свою изначальную суть, много рек выйдет из русла, много ветров сменит свое направление... В последнее время, размышляя о несправедливости и безбожии, перед глазами его почему-то появлялся Адилов. Существу, называемому Адилом Адиловым, он когда-то преподавал. В то время он был в чарыхах, залатанной старой чухе, сопливым, чесоточным Адилом (тогда он еще не был Адиловым!), внешне спокойным, послушным ребенком. Потом, после того, как его мать-вдова, выйдя замуж, увезла его с собою в другой поселок, в дом отчима, о нем долгое время ничего не было слышно, и только в последние годы имя Адилова, вернувшегося в родные края по окончании какой-то «спецшколы», стало греметь здесь. От прежнего Адиля не осталось и следа; вместо тихого спокойного Адиля появился бушующий, разоряющий, уничтожающий Адилов. Теперь матери пугали его именем непослушных детей. Хвала милости твоей, Аллах!
    Нет, Мардана Халыг оглу мучило не только это. Адил Адилов, появившийся вместо того тихого, спокойного ребенка, которому когда-то преподавал он, врагов видел, в основном, в людях грамотных, и одного за другим убирал всех, кто мог читать или писать в этих краях. По словам его, что выкрикивал он, раздирая горло, выходило так, что при этой новой власти не останется никого, кроме бедняков, все старые головы, набитые гнилыми мыслями, оставшимися от прошлых времен, будут срублены, глаза, не желающие видеть нового строя, выколоты. Адил Адилов не раз говорил, что в свое время и в его голову были вложены вредные идеи, но он, своевременно это осознав, стер из памяти своей все, чему его научили, и напрочь забыл. Чтобы забыть прошлое, Адилов сжигает и книги, написанные старым алфавитом, а хранящих у себя такие книги часто расстреливает на месте. Слышавший об этом Мардан Халыг оглу вынужден был тоже сжечь своими руками большинство ценных книг, те же, на которые не поднялась рука бросить в печь, сложил в сундук и закопал возле дома…
    Его мучило, что в этом возрасте он должен сторониться людей, выходить только по ночам, метаться в поисках куска хлеба и теплого очага. Сейчас, в эти минуты, он готов был плюнуть на все, своими ногами пойти навстречу смерти, приставить к переносице дуло ружья и свести счеты с жизнью. Но были причины, не позволяющие Мардану Халыг оглу сделать это. Одна из причин была та, что Мардан Халыг оглу пока что был жив-здоров, и жила в нем все еще надежда, он иногда думал о том, что на живую душу вообще возлагается много надежд. Другая причина была связана с тем, что называется справедливостью; в сознание его не вмещалось, что жизнь так и будет продолжаться, справедливость будет таять, истончаться, пока не исчезнет совсем, и Адиловы будут на коне, пока мир стоит … Разговоры, затянувшиеся споры Мардана Халыг оглу с тем, что зовется судьбой, с силой, называемой Аллах, пока откладывались на потом. В эти минуты его жгло сознание того, что человек (язык не поворачивается называть его человеком), которому он дал в руки перо, учил грамоте, теперь вышел против него с оружием в руках. У Мардана Халыг оглу под этим затянутым тучами небом, на этой раздираемой распрями земле не было родных – ни сына, ни дочери, ни жены, ни матери, ни отца… Человек, поначалу мучившийся, страдавший от такого одиночества, сейчас находил в нем какое-то утешение. Он благодарил Аллаха за то, что никто его не ждет, никто за него не переживает. Была бы семья, дети, сколько мук пришлось бы перенести им из-за этого беглеца, сколько расспросов да допросов пережить. Какая женщина с детьми в состоянии перенести бушующую ярость, угрозы и оскорбления такого, как Адил?
    Он беспокоился за племянников. В свое время старшему он помог получить образование, теперь этим мучился. Младшему племяннику полного образования дать не смог; но благодаря ему, этот бойкий, краснощекий, черноглазый, чернобровый паренек какое-то время проработал писарем, а потом стал мясником. Писарь?.. Мясник?.. Не видевшего связи между работой писаря и мясника Мардана Халыг оглу нынешняя работа племянника поражала и вовсе: что за специальность такая? Говорили, что он…это…людей убивает… расстреливает… рас-стре-ли-ва-ет… рас-… Есть ли такая профессия? Что это за специальность, что за профессия такая?..
    Мардан Халыг оглу и сам был не из тех учителей, что получили совершенное образование. Он понимал, что не знает больше, чем знает, причем в несравнимой степени. Но, по его мнению, между знанием и незнанием не такая уж глубокая пропасть: сегодня можно узнать то, чего не знал еще вчера. Огромные пропасти существуют лишь между разумным и бестолковым, между ученым и невеждой. Бестолковый, чем больше знает, тем больше тупеет. Невежда, чем больше учится, тем глубже его невежество. Чем более знающим будет палач, тем богаче формы исполнения казни. Наука и знание только разумному человеку могут дать глубину и, как украшение ее, простоту, которой не видно конца… Мардан Халыг оглу не мог дать своим ученикам глубоких знаний, и сам это прекрасно понимал. Мардан Халыг оглу учил азбуке, счету, стихам… Он видел своими глазами, осознавал своим умом, как эти маленькие проблески света в детских умах превращались в мощное пламя. Мардан Халыг оглу считал, что грешно учить детей тому, чего не знаешь сам. То есть он считал большой бедой забивать умы других тем, чего сам не приемлешь.
    Не верил он и в то, что называется адом и раем. И болтать напропалую о силе, называемой Аллахом, не считал достойным себя… «Книжки безбожников», раздаваемые людям, считал просто смешными. Для него имя Аллаха было сродни траве, цветку, пчеле, земле, муравью, облаку; немного живое, чуть-чуть неживое…
    Между травой, цветком, землей, муравьем, облаком и Аллахом виделась ему какая-то странная, неразрывная связь. Трава была для луга. Луг для пчелы. Муравей землю рыхлил. Другие насекомые чистили ее от муравьев. В этом бескрайнем мире у каждой травинки, у каждого муравья и букашки было свое место. И у волка, у льва, у коршуна есть свой долг перед природой. Все живое в природе, хоть и воюет друг с другом, но род свой защищает и сохраняет. Насколько бы не увеличивалось в лесу число тигров, волки там не исчезают. Волки тоже никоим образом не могут положить конец популяции шакалов. Шакалы каждый день выходят на охоту, но численность птиц только растет… А люди?.. Люди? Для чего созданы люди? Между людьми и Аллахом Мардан Халыг оглу такой связи не замечал. Тогда как на самом деле она должна была быть. Но он ее почему-то не видел… Люди напропалую уничтожали муравьев, насекомых, шакалов, волков, львов. Люди вытаптывали траву, цветы, луга, превращая их в мусорные свалки. Люди истребляли не только траву, цветы, муравьев, но и друг друга. Казалось, люди глубоко не задумывались о завтрашнем дне, о будущем своем. Казалось, люди получали удовольствие, убивая друг друга. Казалось, люди хотят убить и самого Аллаха. Может, Аллах от страха прятался где-то, старался не попадаться людям на глаза. Пока же люди убивали его словом, бумагой, «книжкой безбожника». Вероятно, придет время, и пуля изобретенного человеком дальнобойного орудия долетит до резиденции Аллаха, заставит его вздрогнуть и разозлиться. И тогда?.. Мардан Халыг оглу не мог представить себе, что будет тогда … Для чего созданы травы, цветы, шакалы, понятно. А человек для чего? Для чего Аллах поселил человека на этой земле? Может, между Аллахом и человеком и в самом деле нет никакой связи, никакой связующей нити? Если бы она существовала, разве стали бы люди уничтожать Аллаха и друг друга?..
    Мардан Халыг оглу никогда не говорил с учениками своими о том, есть ли Аллах, нет ли его. Он говорил с ними на интересующие его темы, о любимых событиях. Рассказывал о необычайных тайнах природы; большая часть этих тайн оставалась тайной и для него самого, и даже сейчас, когда он, съежившись под крыльями этой серой ночи, размышлял о своей странной судьбе, те тайны по-прежнему оставались тайнами.
    Оттого что большую часть жизни провел он в одиночестве, раздумывать, ломать голову над вечными тайнами, которые не в состоянии объяснить ни одна книга, стало одной из привычек Мардана Халыг оглу. Он считал долгом своим подолгу размышлять над скрытыми ответами на вопросы, которых касался на уроках. И жена, тихая женщина, смирившаяся со своей судьбой, привыкшая к странностям мужа, тоже была миром, полным тайн. Женщина эта, вырастившая племянников мужа, как собственных детей, была трудолюбива как пчела, как муравей. Оттого что похожа была на пчелку, на муравья, и не только поэтому, а потому что часто читала на лице мужа его желания и молча их исполняла, Мардану Халыг оглу иногда казалось, что между ней и Аллахом есть та же связующая нить, что между Аллахом и муравьем, к примеру, и если оборвется она, то ни Мардану Халыг оглу не жить, ни его племянникам. Однако нить та оборвалась, жизнь жены давно закончилась, а в жизни Мардана Халыг оглу и его племянников ничего необычного не произошло; невидимые нити пока еще существовали, и если тот ужасный день настанет, так оно и будет… Тоска, снедавшая нутро Мардана Халыг оглу, печаль, сдавливавшая сердце, не стихали ни на минуту. Вынужденный скрываться в родных местах, в эту пору своей жизни, Мардан Халыг оглу даже не знал, кого винить в этом. Адила Адилова? Прочитанные книги? Свои несовершенные знания? Или свое незнание? Или же траву, муравьев, львов и создавшего их Аллаха? Аллаха? Аллаха за что? Какая связь между Аллахом и человеком?.. Люди убили Аллаха. Земля и само Небо остались без Аллаха. Безбожие подняло мятеж и неслось, сломя голову. Мир будто ждал появления нового Творца. Вероятно, день рождения нового Аллаха был уже недалек. Совсем недалек…
    Мардан Халыг оглу во власти тяжких дум вышел на проезжую дорогу. Издалека виднелся слабый свет в окнах высокого серого здания в центре поселка. Заметив тот свет, он прибавил шаг…
    Странно пахла эта ночь. Этот запах проникал в мозг Мардана Халыг оглу. Остановившись, он обвел взглядом серые степи, облачные небеса, тусклый свет в окнах высокого серого здания в центре поселка… Наконец, он понял, что это за запах: ночь пахла кровью…


































    ХОР. – Таг-тараггг!
    -Шаг-шараггг!..
    -Пыф-ф-ф-ф…
    -З-з-з-ы-ы-ы…
























    РЕЧИТАТИВ. В грусть и тишину ночи вкраплялся смешанный звук конских копыт. Женщина на коне словно слилась со странным безмолвием ночи; она не чувствовала бега коня, не видела мрака ночи, не придавала значения тому, в каком направлении двигалась…
    Не слышно было ни гудка паровоза, ни мерного стука колес…

    Конь, расправив крылья, мчался по степям…
    Степи пели вечную песнь свою…
    Каждое слово песни высекало искры…
    Конь скакал в глубину ночи. Женщина точно плыла в море дремы: для нее не имело значения, куда несет ее конь…Нет, нет, просто конь вез ее в прошлое, во вчерашний день ее.
    Там, во вчерашнем дне, плыл раскрытый парус ее жизни. Счастье, воспоминания женщины остались во вчерашнем дне. Само вчера ее осталось во вчерашнем дне и заново проживать мгновения жизни, оставшиеся в том вчера, было настолько же тяжело, насколько приятно.
    Счастье, оставшееся во вчерашнем дне, воспоминания связаны были с Шамилем. Что привлекло ее в Шамиле? Во что в нем влюбилась она? Наверное, у каждой женщины, живущей на Земле, бывает, самое малое, две любви: одну из них каждая женщина создает в своих мечтах, в своем сердце, а вторая любовь выпадает ей в жизни. Женщинам, лишенным второй любви, нет числа. Женщины, у которой любовь, взращенная в сердце, совпала с любовью, выпавшей в жизни, самые счастливые люди на земле…
    Долговечность и сама жизнь моста, перекинутого через пропасть между мечтой и реальностью, зависит от стойкости тех, кто стоит над этой пропастью…
    Он пришел в жизнь Севар, в мир ее из грез; эти мечты, этого человека из грез, любовь к нему, в действительности, сначала выдумала сама Севар; странное дело, человек, придуманный ею в мечтах, и человек, которого встретила она в жизни и с которым связала судьбу свою, были так похожи, что порой она почти забывала, путала, кто из них настоящий, а кто выдуманный…
    За годы знакомства их руки ни разу не коснулись друг друга, только после свадьбы они стали внимательно всматриваться, улыбаться друг другу… Поцелуи и ласки они узнали после того, как стали семьей…

    На родину Шамиля они приехали в один из весенних дней. Она помнит тот день, волшебные после дождя горы обвивала радуга. По ту сторону гор раскинулись свежие росистые луга и равнины. Эти места напомнили Севар придуманные ею в мечтах, виденные в снах волшебные горы и луга.
    Помнит она и то, что вечером дня приезда их в отчие края Шамиля пошел весенний дождь. До утра вздымалась, волновалась, бушевала грудь небес… Утром снова лил дождь… Впервые в жизни Севар видела такой долгий, чистый весенний проливной дождь. Впервые дождь напомнил ей цветок. В ту дождливую ночь, лежа на кровати, Севар смотрела в маленькое окошко, и сердце ее полнилось чистым весенним ароматом. И постель пахла дождем, исходила ароматом весны. Постель обратилась лугом, полным цветов…Вначале, увидев в своей постели «чужого» мужчину, в сердце Севар заметались странные чувства. Потом она тихонько посмеялась над собой. «Чужой» человек пока еще плыл в океане сна. Шамиль лежал рядом с ней, широко раскинув руки; она ясно слышала сонное дыхание мужа, глаза его были закрыты; трудно было определить, спит он или нет.

    В ту ночь, внимательно разглядывая мужа, она отчего-то улыбнулась сама себе; Шамиль был похож на уставшего коня, вернувшегося со скачек. И теперь, успешно пройдя дистанцию, он отдыхает, как вернувшийся в дом родной конь… В ту ночь они прожили самые долгие мгновения своей жизни, словно и не они это были. В ту ночь они, возможно, впервые почувствовали вкус истинной любви, которую когда-то придумывали в мечтах своих. В ту ночь они со всей ясностью осознали ответственность мужчины и женщины. Первые нежные прикосновения, полные обид реплики, осторожные ласки, перешедшие в пылкую страсть, горячие вскрики в ту ночь потом то и дело всплывали в памяти Севар, став одной из вех ее воспоминаний…
    Равнина все тянулась и тянулась…
    Ночь все длилась и длилась…
    Дрожь прошла по телу коня… От прикосновения мягких чутких женских ног тело усталого коня будто обдавало прохладной волной…
    Подняв голову, женщина хотела взглянуть на небо, на ночь, на Луну. Она растерялась. Лошадь стояла перед высоким серым зданием. Из большого окна высокого серого здания сочился тусклый свет…
    Сразу вырвавшись из океана воспоминаний, женщина вернулась в полные мрака объятия ночи…
    Конь заржал, тряхнув головой. Качнулась грива его. Конское ржание заглушило женский вскрик…
    Тусклый свет в окне погас…
    Конь стоял, как вкопанный, спокойно, терпеливо глядя на погасшее большое окно высокого серого здания…
    Господи, куда же привел ее конь? Кажется, здесь «резиденция» Адилова. Со всех сторон будто пахло Адиловым.

    Встрепенувшись, женщина дернула поводья, заколотила каблуками по конским бокам…
    Железные двери большого, высокого здания осторожно, со скрипом отворились…
    Конь снова заржал…
    Женщина потянула его за гриву…
    На лестнице послышались шаги…
    Покачивая хвостом, конь сделал вперед два-три шага и снова заржал. Конское ржание впивалось в мозг женщины. Женщина бросилась с коня на землю…
    Перед серым зданием показалась серая тень с ружьем за плечом…
    Конь поднялся на дыбы и снова заржал… Из темноты послышались взволнованные голоса: «Конь Адилова!» «А где сам Адилов?» «Кто на коне?» «Кажется, женщина» «Кто эта женщина?» «Где Адилов?»
    И правда… Где Адилов? Адилова нет, но на женщину кинулись сразу несколько Адиловых…
    Отпустив поводья, женщина бросилась бежать к кустам рядом со зданием.
    Кто-то подошел к коню и что-то шепнул…
    Над головой женщины засвистели пули. В тишину ночи вонзились две пылающие точки. Женщина упала на землю лицом вниз, упершись лбом в сырую землю…
    Потом снова послышалось конское ржание. А может, и не ржал вовсе конь, и было это прежде, ржание просто эхом отдавалось в ее мозгу.
    Потом опять прогремел двойной выстрел. А может, это было прежде, и звук первого выстрела эхом отдавался у нее в мозгу…
    Потом чья-то большая сильная рука схватила ее за плечо и потянула кверху. Чья то была рука? Страх пробрал все ее существо. Женщина билась в лапах ночи, в чьих-то больших, сильных руках; она не видела их хозяина, не могла различить в темноте… Но очень знакомы были эти руки, их прикосновение…
    Кто же это был? Мардан Халыг оглу?.. Адил Адилов?.. Шамиль?.. Ночи, кажется, еще не надоело показывать чудеса…
    Ночь гнала своего шалого коня к утру…














    ЧЕТВЕРТОЕ ПИСЬМО. «Великий вождь!
    Этим своим четвертым письмом я обращаюсь по священному адресу Вашему, к Вашему бессмертному имени. Я уже ни на что не надеюсь. Чувствую, что не вырваться мне из когтей смерти.
    В эти последние минуты у меня лишь одна надежда: всю свою жизнь я сражался за претворение в жизнь Ваших идеалов. Всегда беспощаден был к тем, кто мешал нашему общему дела, мечом и молнией сверкая над их головами.
    Пусть не хватало мне знаний и образованности, зато был большой жизненный опыт. Я мог управлять людьми. Я хорошо знаю, что в управлении самая верная дорога – страх. Если боятся тебя, значит, тебе преданны, значит, любят тебя. Я старался сотнями воспитывать людей в духе преданности Вам. При упоминании Вашего имени их била дрожь, при звуке Вашего голоса они ползли на коленях…
    Все еще есть те, кто не понимает сути Вашей власти: такие не хотят понимать равенства, правды и свободы. Встречаются и такие, что не ценят Вашей принципиальности. Для них самое великое благо – смерть…
    Если пришлось бы мне родиться во второй раз, вновь стал бы верным рабом Вашим, проводил бы в жизнь бессмертные Ваши идеалы. Вовсе не проливаю слез я по снесенным мною головам. Уверен, что друг мой по убеждениям и идеям Адил Адилов славно завершит начатое нами дело. Он – настоящий человек и боец. На сегодняшний день Адилов наказал сотни людей, десятки расстрелял своими руками. Его высокие организаторские способности, неиссякаемая энергия, идейная стойкость проявились и окрепли именно в борьбе; Адилов может работать с людьми. Никто не скрывает от него того, что на сердце лежит. Все, что слышат сосед от соседа, друг от друга, сын от отца, доносится ему. И по отношению к людям он проявляет заботу и внимание. Тем, кто разоблачает глубоко затаившихся врагов, дается премия. Половину от тех пятнадцати рублей, что определили вы за каждую голову, он отдает этим преданным людям. Наше сильное государство не жалеет потратить из казны своей пятнадцать рублей на каждого врага-вредителя, обреченного на погибель: лишь бы врагов стало меньше, а казну можно пополнить в любое время…

    Чем меньше становится число врагов наших, тем сильнее наша власть. Может, через несколько лет от врагов наших не останется и следа. Но и тогда мы должны будем находить и разоблачать все новых и новых людей (говоря «мы», я не имею в виду себя, в то время власть под Вашим вечным руководством перейдет к нашим детям). Не может быть власти без врагов. Если нет врагов, то и друзей нет. Мы должны растить и врагов тоже. Потому как, если нет врагов – нет власти…
    Всех моих соседей заключенных, всех друзей увели. В живых остался один лишь Бек Ага, да и он болен. На самом деле, ушедшие не были моими друзьями, ни один из них – просто так уж сложилось, что долгое время мы вынуждены были прожить вместе здесь, в этой старой мечети. Я давно уже сдал тех, кого в свое время считал друзьями (они тоже когда-то считали меня своим другом). Тогда у меня была власть, оружие и возможности. Считая их своими противниками, я уничтожал их, о чем теперь решительно не жалею: в одном сердце не уместиться любви к власти и товарищеской любви… И еще – если бы сейчас, в эти последние минуты моей жизни, они были живы, то были бы очень рады известию о моей смерти; хорошо, что я опередил их…
    Вот уже гремит засов. Слышны шаги. Блестит дуло ружья. Знаю, это пришли за мной. Но я счастлив. Я умираю за Вас. Жаль, что не осталось человека, чтобы записать это письмо, которое с самого утра я повторяю уже несколько раз. А рука Бек Аги уже не держит карандаш. Руки его парализованы. Был бы рядом грамотный человек, записал бы все мною сказанное, но теперь трудно найти такого. Я уже отметил, что это мое четвертое письмо Вам. Я и предыдущие письма пока не смог Вам отправить. Великий вождь, хорошо, что Вы чистите общество наше от врагов. Такие легкомысленные, неустойчивые люди, считающие себя интеллигенцией, всегда стараются сбить народ с истинного пути борьбы. Живите и здравствуйте: Вы занимаете непримиримую позицию по отношению к ним. Ничего, что не найдется, кому записать это письмо; жизнь и без этого обойдется. Но будьте всегда беспощадны к тем, кто, прикрываясь образованностью, сеет семена примиренчества и добродушия. Я иду на смерть за Вас. И это ненаписанное письмо уношу с собою в могилу.
    Смерть близка.

    Подпись: верный раб Ваш Аллахгулу»


    Аллахгулу мысленно сложил вчетверо письмо, которое не имел возможности записать, вложил его в конверт, представил, что отдал его охраннику в дверях вместе с золотой десяткой, и молча пошел к двери впереди человека с ружьем. В последний раз оглянулся на вонючую, полутемную комнату, в которой прожил столько времени.
    (Примечание: когда в ту ночь повели заключенного на расстрел, в кармане его нашли три листка бумаги. Это были чистые белые листки, но оттого что сложены были вчетверо, напоминали письма. Молодой следователь, рассмотрев их со всех сторон, смял и бросил в жарко горящую рядом печь, после чего стал спокойно расхаживать по комнате).
    …Приговор суда был приведен в исполнение в ту же ночь. Четвертое «письмо» заключенный унес с собой: не нашел человека, который записал бы его. Да и возможности такой не было, потому что приговор следовало вовремя привести в исполнение…Молодой следователь не смог забрать и уничтожить последнее «письмо».
    Приговор был приведен в исполнение в месте под названием «Рудник». Заключенный был казнен и засыпан землей.













    КАВАТИНА. Скоро тяжело и лениво откроется дубовая дверь. В полутемную комнату, которую Он все это время мерил шагом туда-сюда, войдет человек, и, опустив голову, как баран, идущий на бойню, с нетерпением будет ждать своей смерти, потом перед холодным дулом ружья направится по определенному адресу, пойдет к своей смерти. Он был уверен, что допрашиваемый сейчас там человек очень сильный, выносливый и терпеливый, в состоянии молчать и вытерпеть все за совершенные им преступления. Это ясно было из того, что из-за дубовой двери то и дело слышались звуки приглушенных ударов, но даже стона избиваемого не было слышно. Дубовая дверь закрывалась плотно, поэтому в комнате, по которой Он расхаживал, не всегда были слышны какие-то звуки. Но сегодня с самого утра с определенными перерывами слышны были тяжелые тупые звуки ударов; дубовая дверь не могла заглушить эти звуки, эхом отдававшиеся у него в ушах…Наконец, ближе к вечеру к звукам ударов изнутри стали примешиваться другие звуки, стоны… Сначала они были короткими: ыхы-ы-ы… Потом к ним прибавились длинные протяжные стоны: ыыххыы… Дубовая дверь хоть и заглушала стоны, но заставить их умолкнуть не могла. Удары становились тяжелее, стоны протяжнее: ы-ы-ы-ххх-ын!.. Дубовая же дверь пока молчала. Человек по ту сторону ее, долгое время терпевший удары, теперь то и дело швырял в лицо безразлично молчавшей двери свои стоны; долго молчал, но вечером опять застонал, и стон его больше крика напоминал яростную брань, обвинение: ы-ы-ы-х-х-х-ы-ы-ы!..ыхы!.
    Он продолжал ходить по комнате. Он не хотел слышать этих стонов. Нет, он не злился, не испытывал мук, не нервничал. Он просто не хотел слышать этих звуков. Ему надоело слышать эти звуки. Устал. Он, правда, давно привык к стонам; но теперь слышать их не хотел. Почему? Просто Ему надоело. Вот и все! Вот и все дела!..
    Вчера жена сказала, что ее опять тошнит. Значит, жена снова ждала ребенка. Вчерашние слова ее не обрадовали Его и не расстроили. Он тупо воспринял весть жены о беременности. Жена Его родит ребенка. Да, в мир придет новый младенец. Ну и что?.. Мог быть сын. У Него ведь четыре дочери: до сих пор Ен ждал сына. Мог быть сын. В будущем мог бы продолжить дело отца… Какое дело? Писарьство? Мясницкое дело? Дело палача?.. Что? Что? Палач?.. Нет, и это тоже профессия. Работает себе!.. На хлеб зарабатывает. Семью кормит. Бывает ли профессия плохой, хорошей?.. Да, жена его беременна. Сама вчера сказала. И пятый ребенок мог быть девочкой. А если будет девочка? Интересно, кем будет Его девочка? Выйдет замуж и все? Нет, зачем же, она может получить специальность. Разве мало женщин сидят на постах? Сейчас доверие к женщинам возросло…
    Вспомнил, что из тех, кого расстрелял до сих пор, было всего две женщины. Одна сравнительно пожилая: как говорили, готовила на кого-то покушение…В темноте Он не смог как следует разглядеть ее лица, но по седым волосам, упавшим на лицо понял, что пожилая. У нее была тяжелая походка… Дойдя до рудника, женщина оглянулась и посмотрела на Него…Потом расхохоталась… Наверное, бедная женщина сошла с ума… Звук выстрела смешался с хохотом…

    Лицо второй женщины, которую Он расстрелял, вызывало жалость: она была молодой. Ее можно было назвать красивой. Когда Он ее увидел, сердце Его обдала легкая душистая волна, напоминающая весеннее дуновение. Нет, не для смерти была создана та женщина. Может, и муж у нее был. Ему было строго наказано: не расспрашивать заключенных, не разговаривать с ними. Но за все время работы Он впервые нарушил правило. Шепотом спросил у женщины, может, кому-нибудь что-то передать? Женщина долго молчала в ответ, наконец, промолвила: «Нет!» Замужем ли была она? Были ли у нее дети? За что расстреливали ее? Тогда Он сам себе задавал эти вопросы. Потому что с женщиной говорить было невозможно. Его товарищи по службе были рядом. До Рудника они молчали. Женщина, как человек, не раз здесь бывавший, волоча ноги, подошла и остановилась прямо у края рва; это было своего рода местом казни. Они все это знали. Часто насильно заставляли заключенных подниматься к «месту казни»; там приводить приговор в исполнение было очень легко; после выстрела приговоренный падал прямо в яму: сверху несколько лопат земли, большой камень и все дела… Все кончалось очень быстро… Женщина без указаний и приказов сама поднялась на «свое место». В темноте она огляделась вокруг, всхлипнула, потом, закрыв лицо руками, закричала: Э-э-й-й-й!.. Раздался выстрел. Он целился женщине в голову. Крепко упершись ногами в землю, женщина стояла очень прямо. В то мгновение она напоминала одинокую чинару на скале; страшные ветры сотрясают дерево, но оно стоит, не хочет падать. После второй пули вокруг воцарилась неожиданная тишина. Его друзья с лопатами в руках тоже застыли на месте. Теперь женщина упала на колени, но опять не желала падать в ров. Кажется, корни одинокой чинары уходили очень глубоко. Ему показалось, что пули летят по воздуху, не попадая в цель. Только после третьей пули одинокая чинара распростерлась на земле… В ночной темноте Он увидел, как заклубился пар от фонтаном брызнувшей изо рта женщины крови. Женщина долго вздрагивала. Ему стало жаль женщину; чтобы избавить ее от мук, Он хотел выстрелить в четвертый раз. Но ему постоянно наказывали экономить, пуль не хватало; за каждую пулю Он отвечал головой. Нельзя было допускать расточительства. Женщина, как огромный муравей, продолжала биться на земле. Тело ее придавили большим куском камня и закидали землей…
    Удары и стоны по ту сторону дубовой двери уже стихли. Приговоренный к смерти человек, наверное, подписывал последние документы. Он слышал, что людей приговаривают к смерти только после их согласия. Только после того, как человек подписывает бумаги, пишет «признаю себя виновным», «виноват», «прошу определить мне суровое наказание», своего рода настойчивой его просьбы и требования, ему зачитывается приговор и открывается дубовая дверь. Но до того, как человек добровольно принимает приговор, до «нижайшей просьбы» его, требуется пройти долгий этап «подготовки».
    Из-за дубовой двери стали доноситься смешанные звуки; - да, кажется, зачитывали приговор. Оставались последнее признание и просьба подсудимого: «Прошу наказать меня самым суровым образом… Считаю себя преступником за грубое нарушение священных законов наших… Вину свою хочу смыть собственной кровью… Меня и расстрелять мало… Меня нужно повесить…»
    Может, через заднюю дверь привели уже другого допрашиваемого. Дубовая дверь была последней дверью, которую открывали подсудимые; дверь, которую открывали они в последний раз в жизни, вела их в ночную темень, а оттуда к смерти…
    По ту сторону двери, ведущей к смерти, кто-то застонал, что-то зазвенело… Вот сейчас, в эту минуту лениво-лениво откроется дубовая дверь…
    Это должен был быть четвертый расстреливаемый им в эту ночь человек – пока еще последний из намеченных на сегодня…

















    ХОР. –Таг.
    -З-з-з-ы-ы-ы.




























    РЕЧИТАТИВ. Он еще раз посмотрел снизу вверх на серое здание, перед которым стоял. Между бараньими рогами, прибитыми к верхушке здания, виднелся блестящий месяц…
    Острожным шагом он стал подниматься по лестнице…
    Поблизости заржал конь…
    Мардан Халыг оглу замер на лестнице…Дверь над ним осторожно, со скрипом отворилась; кто-то вышел, огляделся и вернулся в дом…
    Ночную тьму опять охватила тревожная тишина…
    Мардан Халыг оглу, держа палец на курке, стал подниматься дальше по ступеням здания…
    Первое, что он услышал, женский шепот: «А потом?.. А что будет потом, Адил?» Разбившись на кусочки, слова эхом отдались в мозгу Мардана Халыг оглу: «А…потом…что…будет…Адил?.. А…а…потом…потом…что…будет…что…будет…что…что…будет…дет…Адил, Адил?»

    «Что будет потом? Потом легко… Создадим семью по закону». Это был голос Адила. Первый голос Мардан Халыг оглу тоже узнал – Севар…Севар-ханум… Его коллега-учитель… Красавица жена его бывшего ученика Шамиля… Бывшего ученика его Адила Адилова… кто?
    Получается, что пуля Мардана Халыг оглу Адилова не убила. Значит, жив остался его бывший ученик. А Севар? Ведь Мардан Халыг оглу своими руками посадил ее на коня и отправил на станцию; почему она опять вернулась сюда? Может, забыла что-то и вернулась? Может, Адилов схватил ее и вернул? Может?..
    «А Шамиль?» - загудело в ушах Мардана Халыг оглу; темнота, затопившая его всего, тревога, охватившая сердце, заставили его задрожать, затрепетать, как осенний лист на ветру…
    Он упал на колени…

    Потом донесся дрожащий шепот Севар: «Нет… Нет…»

    Потом послышался глухой хриплый голос Адила: «Почему?»..

    «Нет…Нет…Нет…»
    «Почему?..Почему?..Почему?..»
    «А Шамиль?.. А Шамиль?.. А Шамиль?..»

    Севар шептала что-то, всхлипывала…

    Адил хрипел…

    Мардан Халыг оглу сидел наверху каменных ступенек, опершись на ружье: остался всего один патрон. Он держал его на «черный день».
    Казалось, не будет конца этой тревожной, исполненной молчания, ночи на полной грехов Земле, освещенной Луной, выглядывавшей из-за бараньих рогов на крыше, никогда не стихнет этот шепот, всхлипы, а ружье, к прикладу которого прижался он лицом, всегда будет молчать, никогда больше не выстрелит…

    Тяжелее всего Мардану Халыг оглу было говорить о смерти. Некоторые ученики задавали странные вопросы о жизни, смерти и смеялись наивным ответам учителя на них: люди не умирают, они приходят в этот мир снова, обратившись в травы, цветы и деревья…Мардан Халыг оглу и сам знал, что некоторые ученики, обсуждая между собой наивный ответ учителя, тихонько посмеиваются над ним: люди не умирают… Не умирают… Вера учеников, отцов которых убили, в своего учителя, постепенно таяла; ведь арестованные, а затем расстрелянные на Руднике отцы их не возвращались….Не возвращались… Не возвращались даже в виде травы, цветов и деревьев… Говорили, что человеческие трупы раскапывают голодные собаки, терзают волки… Люди назад не возвращаются. Дети, чьи отцы не вернулись, рано познают горечь жизни, терпят всевозможные мучения, пытки и не верят ни в какие сказки…

    Мардан Халыг оглу переживал за судьбы своих учеников, всегда утешал, успокаивал их: у беды короткий век… Дети росли, проклиная врагов, что пытались нарушить их покой, и славя счастливые дни свои. Они росли босыми… Они жили впроголодь… Многие не находили куска хлеба. Но в песне, которую пели, клялись, что за счастье такое готовы отдать свои жизни…
    Мардан Халыг оглу терпеть не мог лжи. Но ему и самому странным казалось то, что большая часть того, чему учил он детей, была ложью; однако делал он это не для того, чтобы обмануть малышей, которых учил, а чтобы порадовать их. Какой толк в том, чтобы вспоминать и повторять неприглядности мира, который и так весь пронизан ложью? Есть ложь Адила Адилова: уличать каждого во вражеских чувствах и предавать их страшному суду… И есть ложь для невинных детей убитых отцов о том, что они не умирают… Это немного похоже на сказки Бек Аги: создавший человека Аллах строит судьбу его, как пожелает… Но Бек Ага говорил от имени Аллаха; а Мардан Халыг оглу рассказывал о том, что думал, порой веря, а порой и не веря в то, что говорил. Он беспокоился лишь об одном, старался, чтобы дети, впитывая эту ложь, не выросли жестокими людьми… Он хотел видеть этих детей чистыми, свободными и добрыми… Адил Адилов тоже был одним из тех детей, и в эти минуты, сидя на каменных ступенях, упершись лбом в приклад ружья, Мардан Халыг оглу думал о том, что теперь вкушает плоды своей лжи: ребенок по имени Адил, превратившись в Адилова, алчет крови. Кажется, этого черта, циклопа, это чудовище и пуля не берет; Мардан Халыг оглу, который когда-то и представить не мог, что будет стрелять в своего ученика, а тот будет преследовать его, теперь, наверное, жалел о том, что не убил Адилова. Этот враг был перед ним, только руку протяни. Но неосторожный шаг мог его самого завести в капкан…
    Может, он ошибся адресом? Может, человек, показавшийся в дверях, и не был Адилом Адиловым? Может, там была не Севар, а какая-то совсем другая женщина?..

    Почему он не пошел своей дорогой? Что опять привело его к этому дому? Может, позвать того, кто в доме? Кого? Адилова? Ну и что? Он был его учеником. Учитель и ученик лицом к лицу, с глазу на глаз и поговорят… Ведь Мардан Халыг оглу всегда учил своих учеников быть добрыми и милосердными. Он не помнил, как учился Адил. Но хорошо помнит то, что был тот тихим, спокойным ребенком… Сирота к тому же – после смерти отца его мать вышла за другого. Адилов, выросший при отчиме… Может, и правда вызвать его во двор? Что делать? Прощения попросить? Умолять? Пасть ниц?... Простит ли Адил его вину? Какую вину? Да, он убил человека – придушил охранника. И ружье это досталось ему от охранника. Выносить приговор Мардану Халыг оглу – не Адила дело; это должен определить закон… Кто Адил перед законом? Кто? – Правозащитник… Какого права, какого закона? Так ли охраняют закон? Заставляет чужую жену стать своей. Женой? А может, просто любовницей… Любовница из Севар? Нет, не может быть. Севар любит Шамиля, она – его. А где же Шамиль? Шамиль тоже был его учеником… Может, там внутри, Шамиль и есть? Может, нет человека по фамилии Адилов? Как нет? Кто же там внутри? Вдруг это окажется Шамиль?.. Может, все это сон? «Кажется, меня мучают кошмары»…
    Послышалось конское ржание…

    Луну точно пришпилили к самой середине неба…
    Мардан Халыг оглу осторожным шагом спустился с лестницы… Свет в окне дома погас…
    По серой равнине стелилась тревожная лунная ночь. Ночь пахла кровью…

    Мардан Халыг оглу свернул за дом.
    Привязанный к столбу конь при виде чужой тени вздрогнул и громко заржал: и-и-го-го-о-о!..
    Зажав подмышкой ружье, Мардан Халыг оглу быстрым решительным шагом подошел к коню. Отвязал поводья и продел ногу в стремя.
    Сидя на коне, можно было ясно видеть веранду. Внимательно вглядывался он в померкшее окно: внимание привлекли мужской и женский силуэты друг против друга. Поднял ружье. Приложил палец к курку: «Пристрелю сукиного сына. На этот раз он не увернется от пули». Он был убежден, что перед ним – Адил Адилов…
    Из темноты выступило серое облако людских теней, они вместе с лошадью подхватили его и уволокли за собой.
    Кто-то накинул ему на голову мешок. Упавшее ружье ударилось об камень… Послышался звук выстрела.
    Луна, разбившись вдребезги, рассыпалась по равнине.
    Небо покрыла мгла…













    АРИОЗО. В судный день оживут все мертвые. Вы, кажется, не верите в мир иной. Нет? Напрасно. Правда, я и сам иногда сомневаюсь. Сомневаюсь, а потом понимаю, что напрасно. Ошибаюсь. Виноват. Разве может быть такое, чтобы на Земле было столько людей, а потом все, правые и неправые, умерев, смешались с землей, и душа их когда-нибудь снова не вернулась в свое тело? Нет! Не может быть! Умершие должны воскреснуть и вернуться обратно. Тайком убиравшие друг друга, а потом тысячи и миллионы лет спокойно проспавшие под землей, должны снова сойтись лицом к лицу и испытать чувство сожаления о содеянном. А встреча тех, кто погиб друг за друга и ушел в вечность, должна превратиться в праздник. На Земле нет людей, не имеющих права на жизнь. Самый мерзкий и отвратный человек тоже должен жить. Должен жить для того, чтобы другие видели своими глазами, какой бывает подлость и мерзость. Нельзя все узнавать из Корана, книг, сказок и легенд… Живые, глядя на мертвых, хотят жить вечно. Мертвые, глядя на живых, вообще не хотят воскресать. Вы не верите в конец света? Верьте. Может, тогда все будет хорошо…


































    РЕЧИТАТИВ. В тот день, когда несколько месяцев назад сбежал он из тюрьмы, убив охранника и прихватив с собою его ружье, ему и в голову не могло прийти, что когда-то он опять вернется в эту вонючую комнату, место, где одно время проводились священные обряды, читались молитвы, вершился намаз и добрым словом поминались усопшие… Он вернулся сюда своими ногами. Хоть и хвалился Адил Адилов, без конца рассказывая о том, что поймал и отдал под суд опасного преступника, Мардан Халыг оглу только горько посмеивался: ведь он своими ногами явился на встречу со смертью. С одной стороны, большинство его родственников (кроме племянника) арестовали; из-за Мардана Халыг оглу многих мучают, преследуют; с другой стороны, он устал от кочевой бирючьей жизни. Помимо этого, в глубине души его теплилась хоть и слабая, но вера в то, что правда есть; ведь он должен был для себя выяснить, за что его преследуют… В комнате, полной вони, оставался лишь один человек. Мардан Халыг оглу сначала не узнал его. Это было странное лысое существо, с грязной свалявшейся бородой, с усохшей, точно доска, и прилипшей к спине грудью, с напоминавшими вилы пальцами; своей редкой козлиной бородкой он иногда начинал тереться о высокий каменный столб – наверное, чесались лицо его и завшивевшая борода, давно не знавшие воды. Мардану Халыг оглу чудом казалось то, что он до сих пор жив. Плохо слышащий, почти ничего не видящий тщедушный старик Бек Ага тоже поначалу не узнал своего старого друга-заключенного.
    Бек Ага временами не обращал внимания на открывающуюся и закрывающуюся дверь, на шум со двора. Может, он и вовсе не слышал тех звуков; теперь для него не было особой разницы между светом и тьмой. Наверное, особого значения для него сейчас не имели также жизнь и смерть. Он что-то бормочет себе под нос, как будто разговаривает с кем-то. Потом голос его крепнет, оживает. Мардан Халыг оглу поразился: в голосе мужчины все еще жили сила и власть…














    ТРЕТЬЯ ВСТРЕЧА (ДОПРОС).
    – Имя, отчество, фамилия?..
    -…
    -Возраст, профессия, адрес?..
    -…
    -Считаете себя виноватым?..
    -Да…
    -Имеющиеся у нас факты свидетельствуют о том, что вы совершили преступление, представляющее опасность для нашего государства…
    -Да, это так…
    -В чем считаете себя виновным?..
    -Задушил охранника в тюрьме… Совершил покушение на Адилова…
    -Охранник?.. Да?.. Это мелочь. К тому же охранник остался жив. Мы сами расстреляли его за то, что спал на посту, за трусость. Нам такие люди не нужны. И Адилов жив-здоров, но за то, что утратил политическую бдительность, его дело тоже будет рассмотрено нами… Это все ничто… Вы отвлекаете внимание от основного вопроса. Охранник там, то, другое… Охранник, он как мошка, как вошь. Вы обвиняетесь в организации заговора против нашего вождя… Вот об этом и говорите. Поняли? Вам придется отвечать перед справедливым судом за то, что вели среди народа вредительскую работу… За то, что будучи заодно с чуждыми элементами нашего общества, запятнали экономико-политико-культурно-духовно-идеологическую жизнь нашу, пришлось вам занять место подсудимого… Вы вели религиозную пропаганду, поддерживали связь с иностранными разведками, продавали гоударственные тайны вражеским государствам… Вы нанесли серьезный удар воспитанию молодого поколения, морально испортили их… Скрывали и прятали дома религиозные книги…Сочувственно относились к предрассудкам… Жену похоронили по старым законам, читали молитвы, рассуждали против государства нашего… Послали племянника учиться за границу, критиковали нашу систему образования… Заставляли учеников читать вредные книги, занимались контрагитацией… Со сказанным согласны?..
    -!..
    -Признаете себя виновным?..
    -!..
    -Вы приговариваетесь к расстрелу. Хотите что-нибудь сказать?..

    -Нет…
    -Приговор должен быть приведен в исполнение сегодня ночью. Казнь должна быть совершена в известном районе «Р»… Уведите
    заключенного…
    Схватив за плечо, его толкнули к дубовой двери…





























    ХОР. – Таг!
    Улитки смолкли.
    Иногда слышались звуки выстрелов:
    -Таг-тараггг…


























    АРИЭТТА. Раньше Он не видел людей, которых приводили в соседнюю комнату; просто в ту комнату вела другая дорога; Его делом было поставить перед собой и увести тех, кто выходил из соседней комнаты, исполнить данное задание в рамках установленного законом порядка. Но в последние дни людей заводили не только через заднюю дверь, но и через дубовую дверь, перед которой стоял Он. Теперь Он видел тех, кого приводили, краем глаза разглядывал их. Среди людей тех встречались и знакомые лица. Только теперь они будто окаменели. В последнее время людей приводили не поодиночке, не по двое-трое, а целыми группами: обычно в этих группах были прикованные друг к другу цепью люди разного возраста. Ближе к утру опять привели группу закованных в цепи людей. Это были молодые мужчины, исхудавшие, обессилевшие, со стертым выражением лиц: все с мокрыми лицами. Он непроизвольно выглянул наружу через открытые двери. Небо было ясным… Сиявший вдалеке Полумесяц, покачиваясь, как попавшая в бурю лодка, плыл к горизонту. Почему-то Ему показалось, что Месяц зол. Дождя не было. Отчего же мокрые лица у этих закованных в цепи? Не похоже и на то, что упали в реку; иначе они были бы мокрыми с головы до ног. Нет, и не капли пота блестели на их лицах: никто из них не задыхался и не похож был на погоняемого… Как бараны, идущие на бойню, голова к голове, плечо к плечу прошли они через дверь. «Откуда взялись эти капли на лицах этих несчастных, этих бедняг?» Может, это были слезы Аллаха?! Не может же быть, чтобы Аллах порой не лил слез по людям! Если человека создал Аллах, значит, и плакать мог, как создания его. «Кажется, закрылась дверь… Сама по себе… Чудеса да и только. Кто закрыл эту дверь?» Открывающаяся во тьму ДВЕРЬ в эти мгновения словно устала принимать жертвы, окропленные слезами Аллаха. Он вспомнил слова, когда-то слышанные им от дяди Мардана Халыг оглу: «О Аллах! Создания твои тебя забыли! Да оградит тебя Аллах, о Аллах!» Как будто снова проговорил дядя эти слова ему на ухо. Он вздрогнул. Но быстро взял себя в руки и опять подошел к двери. Снова, подняв голову, взглянул на небо. Полумесяц все плыл по небосводу. Но на нем были мелкие пятнышки; пятнышки эти напоминали черные семечки на желтом листке. Он нашел, что Месяц напоминает ломтик дыни. «Какой аппетитный!» Он с удовольствием улыбнулся. Кажется, улыбался и Месяц.
    Его мысли унеслись сейчас далеко - в прошлое, в детство. Дядя, посадив Его на руки, читал Ему книжку, учил с Ним стихи… Он давно не возвращался в те дни; или мысли рассеивались, или обрывалась тонкая нить воспоминаний, или просто ленился вспоминать прошлое. Глядя во вчерашний день, Ему вспоминались и страшные минуты… Сейчас, отчего-то вернувшись вдруг в те дни, в сияющем свете памяти Он стоял рядом с дядей, беседовал с ним, сидел на коленях у него, слушая сказку, забавный стишок…
    Детство каждого человека – чистая прозрачная река его жизни. В какое бы время своей жизни ты не возвращался к ней, очищаешься вновь. Даже задыхающийся в грязи человек, испив лишь глоток той реки, сливается вновь со своим истинным миром, с первозданностью своей и святостью. Он тоже на какой-то миг вернулся к той чистой реке… Постояв чуть-чуть на берегу ее, Он снова вернулся в эту тесную комнату, в эту темную ночь, в которую открывалась эта ужасная, тяжелая дверь.
    Сделанная из дуба тяжелая дверь лениво-лениво, со скрипом открылась, человек с двумя вооруженными охранниками позади, споткнувшись, вышел на порог и смотрел на Него ничего не выражающим взглядом… Приговоренные к смерти, выходя из двери, обычно внимательно смотрят Ему в лицо, словно хотят хорошо запомнить Его, чтобы отчитываясь на том свете, не сказать ничего лишнего, а только по существу, основываясь на точных показаниях.
    Их взгляды встретились: какими же знакомыми были эти ничего не выражающие глаза!.. Заключенный застыл на месте…
    Словно для того, чтобы получше разглядеть приговоренного, увидеть его в полный рост, Он стал отступать от него шаг за шагом, и не в силах сдержаться, задыхаясь, вскрикнул: это был Его дядя… Это был Мардан Халыг оглу. Это был Его первый учитель, дядя, заменивший Ему отца, пришедший из детства, в которое Он только что мысленно совершил путешествие, читавший Ему сладкие сказки и забавные стишки, посадив к себе на колени, это была огромная волна океана чистоты, берег которого Он нашел возможность на мгновение посетить…
    Ничего не выражающий взгляд мужчины застыл на Его лице; может, он Его не узнал? Хоть бы так оно и было!
    Что делать Ему теперь?
    Деревом замер Он посреди комнаты… Вооруженные охранники смотрели на Него с удивлением и злостью: то есть, мы доставили товар, почему прием задерживаешь? Охранники смотрели на Него, как на больного. Может, Он и правда, заболел? Может, человек, который смотрел на Него сейчас ничего не выражающим взглядом, вовсе не был Его дядей Марданом Халыг оглу, а был чужим далеким человеком?..
    Приняв, Он повел перед собой арестанта - приговоренного к смерти; двое из трех охранников, сидевших в комнате охранного пункта во дворе, у старой лампы, слабого света которой было недостаточно для этой комнаты, быстро вышли во двор; один из них взял лежавший рядом со старой лампой новый фонарь, который, выходя, зажег, потом взял еще ружье и железную лопату; другой взял только винтовку и вышел встречать заключенного; оставшийся охранник проводил всех троих до двери и вернулся обратно; Он и Его друзья-охранники, ведя перед собой приговоренного, вышли на широкую проселочную дорогу и направились к кромке леса, к Руднику…
    Нет…Да…Этот человек, действительно, был Марданом Халыг оглу. Он самый. Приговоренный к смерти человек – Мардан Халыг оглу, запрокинув к небу голову, стал что-то шептать про себя. Небо было покрыто мглой. Ни Месяца не было видно, ни звезды. Там и Всевышнего не было. Но Всевышний не мог исчезнуть раз и навсегда. Он должен был появиться вновь.
    Потом пошел дождь. И Он, подняв голову, посмотрел на небо. Небо было ясным, мерцали звезды. Что за дождь?.. Может, и правда, это слезы Аллаха. Наверное, и Аллах мог плакать.
    Перед тем как поднять ружье, Он с ног до головы оглядел приговоренного к смерти человека, поискал подходящую точку для прицела. Человек перед ним, напоминал большую серую тень. Бегло мелькнувшая тень напомнила Ему, Его дядю... Тревожная страшная ночь, распростершая крылья над безбрежной равниной, хотела прижать к себе и спрятать этого серого человека…





























    ХОР. Таг
    Тараг
    Таррааг
    Таг-таг-таг
    Таг-тараг-таг-тараг
    Таг-таг-таг
    Тарраг
    Тараг
    Таг




















    АРИОЗО. Цель всех святых книг, и в том числе написанных пророками, одна: зажечь в сердцах людей свет божий. Внутри вас темень; туда не попадает даже искра света. Злодеев ни «Тора», ни «Библия» и ни «Коран» не могут наставить на путь истинный. Страдания, испытанные вами на этом свете, соединят вас со страданиями на том свете.
    В суре Корана «Хадж» говорится:
    О люди, бойтесь Господа вашего! Ведь сотрясение последнего часа – вещь великая.
    В тот день, как вы его увидите, каждая кормящая забудет того, кого кормила, а каждая обладательница ноши сложит свою ношу. И увидишь ты людей пьяными, но они не пьяны. Но наказание Аллаха – сильно.
    И среди людей есть такие, которые препираются об Аллахе без знания и следуют за всяким сатаной дерзким.
    Предначертано о нем, что тех, кто возьмет его близким, он собьет с пути и поведет к наказанию огня.
    О люди! Если вы в сомнении о воскрешении, то ведь Мы создали вас из праха, потом из капли, потом из сгустка крови, потом из куска мяса, сформованного или бесформенного, чтобы разъяснить вам это. И помещаем в утробах, насколько захотим, до определенного срока. Потом выводим вас младенцем, потом – чтобы вы достигали вашей зрелости. Среди вас есть тот, кто упокояется, и среди вас есть тот, кто возвращается к жалчайшей жизни, чтобы не знать после знания ничего. И видишь ты землю бесплодной, а когда Мы низведем на нее воду, она приходит в движение и разбухает и выращивает всякие прекрасные пары.
    Это потому, что Аллах есть истина, и что Он живит мертвых, и что Он над всякой вещью мощен, и что час наступит, – нет сомнения в том! – и что Аллах воздвигает тех, кто в могилах…

    Аллах – нет божеств, кроме Него живой, сущий…

    … Вдалеке выли гиены.
    Ага Бек опрокинув голову к небу, читал молитву, c жаром, идущим вразрез с его тщедушным телом. Будто божье письмо самому же Богу читал. Он удивленно, со страхом смотрел на Ага Бека. Но, кажется Ага Бек Его не замечал.
    - В суре Корана «Семейство Имрана» говорится:
    Аллах – нет божества, кроме Него, – живой, сущий! Ниспослал Он тебе писание в истине, подтверждая истинность того, что ниспослано до него. И ниспослал Он Тору и Евангелие раньше в руководство для людей и ниспослал Развличение. Поистине, те, которые не веруют в знамения Аллаха, – для них сильное наказание. Поистине, Аллах велик, обладатель мщения! Поистине, от Аллаха не скрыто ничто на земле и на небе. Он – тот, кто придает вам форму в утробах, как пожелает. Нет божества, кроме Него, великого, мудрого!

    Занимается заря. Терпенье его истощилось. Ага Бек еще более возвысиль свой голос. Дрожащими руками Он поднимал ружье и прицелил. Щелкает затвор. Пуля задевает лоб Ага Бека. Но Ага Бек не падает.

    - Он – тот, кто ниспослал тебе писание; в нем есть стихи, расположенные в порядке, которые – мать книги; и другие – сходные по смыслу. Те же, в сердцах которых уклонение, – они следуют за тем, что в нем сходно, домогаясь смятения и домогаясь толкования этого. Не знает его толкования никто, кроме Аллаха. И твердые в знаниях говорят «Мы уверовали в него; все – от нашего Господа». Вспоминают только обладатели разума!

    Белая рубаха Ага Бека окрашивается кровью. Но человек продолжает свое дело: вдохновенно читает Коран. Стреляет Он во второй раз.

    - Господи наш! Не уклоняй наши сердца после того, как Ты вывел нас на прямой путь, и дай нам от Тебя милость: ведь Ты, поистине, – податель!

    Ага Бек не умолкает. Вновь раздается выстрел; на этот раз пуля поподает в грудь.

    - Господи наш!Поистине , Ты собираешь людей для дря, в котором нет сомнения.

    Голос Ага Бека еще более возрастает. Глаза Его расширяются от ужаса.

    - Поистине, Аллах не меняет Своего обетования.
    Пуля его не берет; Ага Бек продолжает твердо стоять на ногах.

    - Поистине, те, которые не уверовали…
    Ошеломленные охранники, застыв стояли на месте. Все патроны были израсходованы. Ага Бек рыдал. Немного погодя Он проходит вперед и приставляет дуло ружья к виску мужчины. …

    - Поистине, те, которые не уверовали, не избавят их ни от чего пред Аллахом…

    Ага Бек хоть и пошатнулся, но все же не упал. Он даже, пройдя вперед, внимательно взглянул Ему в лицо.

    - … ни их достояния…

    В ужасе Он попятился назад. И стражники отошли в сторонку. Странно: и хоть руки Ага Бека были связаны, но под мышкой его находилась книга: это был Коран. Где он ее взял - непонятно? Помнится, у этого тщедушного мужчины, с заплетающимися ногами, ничего в руках не было. Ага Бек в белой рубахе был похож теперь на белый свет и внезапно голос мужчины пропал. Книга упала на землю и страницы ее стали сами собой перелистываться. Ветра не было, но страницы продолжали по одному переворачиваться. С белоснежной бороды Ага Бека, на белую его рубаху, капала кровь.

    - … ни их дети…

    Ага Бек все еще был на ногах.

    - …Эти – растопка для огня...

    Ружъе с Его рук сосколзнуло на землю.































    ЭПИЛОГ. Его будто качали в люльке, в колыбели.
    Открыв глаза, он хотел оглядеться.

    Глаза он открыл, но с места сдвинуться не смог.
    Он был зарыт в землю.

    Ноги его будто пустили корни и вросли в землю.
    Руки, ноги, словом, все тело его потерялось под землей.
    Только глаза были открыты. Небо было окрашено красным цветом.

    Он впервые так близко видел Луну.

    Странно, Луна летело прямо к нему.
    Нет, он не ошибался.
    К нему шла сама Луна…
    Луна
    Луна
    Луна
    Луна
    Луна
    Луна
    Луна
    Луна
    Луна…

    Оказывается, у Луну есть руки.
    Луна вытянула вперед руку. В тело его будто сила влилась.

    Он высвободил руку из-под земли и протянул ее к Луну.

    Луна взяла его за руку.

    Луна потянула его к себе.

    Его плечи, ноги, наконец, все тело высвободилось из-под тяжелой, как свинец, как чугун, земли. Оказывается , это неправда, что Луна холодная. Он схватился за теплую мягкую руку Луны.

    Теперь он плыл рука об руку с Луной. Он прижался к Луне.

    Боязливо посмотрел вниз – на Землю.
    Эти места были хорошо ему знакомы. Старое русло в последнее время пересохшей мелкой речушки – место, в народе называемое Рудником – было красным-прекрасным. Земля, которой были закиданы расстрелянные вчера люди, как будто вздрагивала, словно дышала. Нет слов, большая часть второпях расстрелянных людей еще не отдала Богу душу. На всем протяжении русла реки слышен был странный, ужасающий шум, гул, напоминающий вопль. Скоро над вытекающей из-под серой влажной земли кровью закружилась стая ворон. Он не хотел верить в то, что остался жив. Вчера и его, вместе с другими, расстреляли и закидали землей. Его расстрелял Он. Кажется, пуля прошла рядом с сердцем. Красная кровь, вытекшая из отверстий от пуль в груди, уже высохла. Внизу земля дрожала, дышала: словно проявляла первые признаки готового скоро начаться ужасного землетрясения.
    Вдруг он понял, что то, за что он держался за руку не Луна, а Бог… Изредка ему на лицо падали теплые капли; это были слезы Бога. Врата небес были распахнуты для них.
    На Землю опустилась тьма. Теперь Луна тихонько раскачивалась, как подвешенная к своду небес люлька, как лодка в море.
















    ОТ АВТОРА


    Место, описанное в произведении как «Рудник», находится в западной части многострадального Азербайджана, в Гянджебасаре, районе Казахского уезда, теперь именуемом Кедабеком. Село Исалы, где родился я, в свое время тоже были жертвами, заложниками «Рудника». Мои деды и прадеды – Иса, сын Исы Заман, сын Замана Думан, сын Думана Иса, сын Исы Мустафа, сын Мустафы Мехрали, а также сын Мехрали Гадималы (это мой отец), и другие наши родственники, в том числе и деды с материнской стороны, и судьбы их связаны были с «Рудником». Значит, получается так, что места те связаны с моей судьбой напрямую и неразрывно. Потому что там жили, сражались, и проливали кровь мои деды, когда-то ставшие жертвами «нового строящегося государства». В результате, дедов своих я не увидел– но внутренне я постоянно чувствую, что несу в себе их дух. Годами эхом отдаются во мне конское ржание, звуки выстрелов, приглушенные стоны, гимны побед и поражений.
    Кровавые трагичные времена остались позади; а пока еще все беды наши не отложились в архивах. Тотальные, глобальные трагедии сменились теперь ударами, внешне производящими впечатление локальных. Но масштаб этой «локальности» не так уж мал: мы словно попали из огня да в полымя, вернее, из одной битвы в другую. Теперь нас преследует беспамятство. История, время устраивают нам новые экзамены. А что делаем мы?.. Многое забываем. В действительности, равнодушие и пренебрежительность ужаснее войны. Правда, что иногда не только отдельные личности, а целые народы становятся жертвами своего равнодушия и беспамятства. Время каждого оценивает по поступкам его. Мать поступков – мечта, отец – воля.

    История, которую я рассказал вам – есть сказка в были и быль в сказке. Дед мой Мехрали Мустафа оглу, как и большая часть моих родственников, был расстрелян как «классовый враг», брошен на «Руднике», о котором идет речь и, как говорят, тело его тайно было перенесено и похоронено на одном из кладбищ высоко в горах. Но я считаю важным напомнить, что решительно не имел намерения написать документальное произведение. Если даже ряд имен и эпизодов сохранен, как есть, «..ДВЕРЬ..», тем не менее, в сущности, плод чисто художественного вымысла. Это произведение, в действительности, является автобиографией сердца моего и памяти… И…




    Перевод Медины ЭЛЬДАРОВОЙ




























    РАЙСКИЙ ЦВЕТОК

    (роман)





    Герой остросюжетного романа Фируза Мустафы "Райский цветок" Джавад Амирханлы, честный и талантливый учёный, не может смириться с окружающей его несправедливостью, переносит тяжелейшие психические расстройства, и в итоге столкнувшись с реальной ситуацией, не справляется с нею и решает отойти в виртуальный мир. Но в созданном им мире грез и фантазий его так же преследуют потери и несчастья. Выдвинутый им научный проект "вечной жизни" воспринимается его современниками неоднозначно и несерьёзно. Многие считают его душевнобольным. Но герой "Райского цветка" до конца решителен в борьбе за свои идеи.
    Произведение является не только прозаической, так как в нем использованы и другие художественные жанры, в том числе поэтические, драматические нюансы, и уделено место научным исследованиям героя.
    Большое место в произведении отведено символам. Роман имеет многослойную структуру, полифоническую стиль.
    Я выражаю свою искреннюю благодарность Eгане ханум, которая мастерски перевела на русский язык столь сложное произведение.


























    «Меняйте ваши мнения – сохраняйте ваши принципы, меняйте листья – сохраняйте корни».
    Виктор Гюго
    *
    «Чем меньше я общаюсь с людьми, тем лучше… Человек чувствует себя в одиночестве, как рыба в воде».
    Артур Шопенгауэр
    *
    «Человек, живущий преимущественно прошлым, – несчастен, живущий будущим – фантазер, а живущий настоящим – легкомыслен. Тот же, кто живет и прошлым, и настоящим, и будущим, – не несчастен, не легкомыслен, не фантазер, но разумный человек».
    Драган Еремич













    …Ты думаешь, что этот мир вечен? Тебе кажется, что весь этот мир с его печалями и радостями будет существовать всегда? Не забывай, что ничто не вечно под луной, как и жизнь самого человека. Ну, почему ты хмуришь брови? Не веришь? На самом деле этот мир создан самим человеком. Он возрождается, когда мы приходим в этот бренный мир, и умирает вместе с нами, когда покидаем его. У всех вещей есть свое начало и свой конец. И вот однажды, когда последний человек навсегда закроет глаза, этот мир, словно живое существо, исчезнет вместе с ним навсегда.
















    **
    В первый раз Джавад Амирханлы «повстречался» с незваной гостьей зимним холодным вечером в своей городской квартире. Он хорошо помнил, как в тот день готовил на кухне ужин. Жена находилась в больнице, и он был вынужден обслуживать себя сам.
    На небе взошла луна. За окном стояла холодная, темная ночь, и на душе было грустно и тоскливо.
    На улице подул легкий ветерок. Настроенный, как и сама природа, на грустные нотки, Джавад Амирханлы налил себе чашку кофе и сделал бутерброд. Со словами «Бисмиллах» он поднес было ломтик хлеба ко рту, как услышал, что кто-то тихо зовет его: «Джавад-бей, Джавад-бей…» Сначала показалось, что это ему послышалось. Но его снова окликнули: «Джавад-бей…» Он растерялся. Голос и вправду доносился с балкона его квартиры. Но кто же это мог быть? Может, кто-нибудь из соседнего дома? Но кому в такой холодный зимний вечер придет в голову взбираться по стене дома на балкон? Странным было и то, что квартира его находилась на последнем этаже многоэтажного дома, и, только поднявшись на крышу, можно было уже оттуда спуститься на балкон. Но кто же мог влезть сюда в такую зимнюю стужу?.. Нет, скорее всего, это галлюцинации, это ему кажется.
    Когда его окликнули снова, Джавад Амирханлы уронил ломтик хлеба на пол. Он встал, несмело подошел к окну и выглянул на балкон. Но там никого не было. Осмотрелся вокруг, стало страшно. Может, это признаки какой-нибудь болезни? Какой именно? Но он ведь не ребенок, чтобы не догадаться, какая именно болезнь бывает в таких случаях.
    «Джавад-бей…» Нервно ухватившись за ручку двери, выходящей на балкон, он с силой рванул ее на себя. Дверь открылась настежь. Мужчине показалось, что стоящий посреди балкона развесистый куст с серебристым стволом (на самом деле, он больше походил на дерево), словно боясь чего-то, забился в угол.
    Несколько лет назад семена этого растения каким-то невероятным образом попали в горшок, стоящий на балконе у одного из родственников. Семена проросли и родственник подарил выросший куст ему на день рождения. Впоследствии родственник этот сошел с ума и умер в одной из психиатрических больниц города. С той поры этот странный подарок рос на балконе Джавада. Большие, серебристого цвета листья наполняли все вокруг нежным ароматом. Но когда Джавад Амирханлы смотрел на него, его бросало в дрожь. Услышав о несчастье, которое произошло с родственником, он решил было выбросить растение, но жена воспротивилась: «Если у кого-то съехала крыша, это не значит, что надо валить всю вину на растение. Оно же тебе не мешает… Когда тебя не бывает дома, я разговариваю с ним, делюсь своими проблемами». Последняя фраза, сказанная женой серьезным тоном, немного удивила его. В летние и осенние месяцы листья странного растения отливали серебристо-матовым цветом, зимой же серебристые листья будто превращались в сверкающее зеркало. Джавад Амирханлы еще ни разу нигде не встречал растение, похожее на это.
    Перед тем, как лечь в больницу, жена поручила ему ухаживать за кустом и вовремя поливать. Только сейчас он вспомнил, что уже долгое время не поливал это, как он его называл, «серебряное дерево».
    Свет из квартиры падал на балкон. Легкий ветерок в медленном ритме шевелил серебристые листья на ветках, а также листья, рассыпанные на каменном полу балкона. Испугавшись, Джавад Амирханлы хотел было вернуться в комнату, но кто-то вновь окликнул его:
    – Здравствуйте, Джавад-бей.
    Мужчина вздрогнул, но тут же взял себя в руки.
    – Здравствуйте, – пробормотал он, робко озираясь вокруг.
    За цветочным горшком будто что-то зашевелилось. Он нервно дернул плечом, по телу пробежала неприятная дрожь. Присмотревшись, он увидел чьи-то руки, обвивавшие, словно змеи, ствол дерева, и были они такого же серебристо-белого цвета, как и само дерево. От страха у него перехватило дыхание и затряслись колени.
    «Боже, – подумал он, – кто же мог сыграть со мной такую злую шутку? Откуда на моем балконе появилась незнакомая молодая женщина?»
    Разинув от удивления рот, он хотел было закричать и позвать соседей, но, моментально взяв себя в руки, предпочел этого не делать.
    Мельком взглянув на девушку, он увидел, как она, прячась, прижималась своей белой мраморной грудью к стволу «серебряного дерева», и ее длинные блестящие косы, похожие на ледяные сосульки, были такими же белоснежно-серебристыми, как и ствол самого дерева. Словно отколовшись, на балкон упал кусок луны в виде прекрасной девы. Девушка была в костюме Евы, то есть совершенно нагая. Возможно, это было не совсем так, но ему показалось, что на ней не было даже нижнего белья. Он невольно закрыл глаза. За всю свою жизнь он практически не видел полностью обнаженным тело своей жены, и вот тебе на, неизвестно откуда на балконе, словно случайно залетевшая голубка, появилась из-за куста «серебристого» цвета женщина.
    Джавад Амирханлы стоял в растерянности и не знал, что сказать, словно ему закрыли рот на замок. У него даже не хватало сил вернуться в комнату.
    – Джавад-бей…
    – Слушаю… Что вам нужно?
    Собственный голос показался ему чужим и холодным, словно его заморозила стужа. C трудом открыв глаза, Джавад Амирханлы взглянул на девушку. Из вежливости он хотел было спросить ее, не холодно ли ей, но тут же передумал, ведь никто не знает, чем это может обернуться.
    «Бог знает, чья эта шутка… Может, эту бестию забросили сюда с парашютом? – подумал он. – В наше время можно сделать все, что угодно. Допустим, что самолет разбился в небе, и она упала сюда с небес…»
    Он взглянул сначала вниз, затем вверх. Небо было затянуто серыми тучами.
    «Нет, не похоже, что эта красавица упала с неба, ведь ни на балконе, ни где-нибудь поблизости нет никакого парашюта».
    Вскоре он упрекнул себя за эти наивные мысли. Откуда в его голове могли появиться эти дурацкие предположения о самолете и парашюте? Может, кто-то решил разыграть его? Нет, это не было похоже на розыгрыш. К тому же, кто будет шутить в такой поздний час? У него не было никакого желания расспрашивать девушку о том, кто она такая и каким образом попала сюда. Он просто решил как следует обдумать эту ситуацию и найти какой-нибудь выход из нее.
    «Может, позвонить в полицию? А может, правильней будет вызвать «скорую помощь»? Потому что кто-то из нас двоих болен? Но нет, это не похоже на болезнь». Какое-то странное чувство сковывало его изнутри, заставляя воздерживаться от каких-либо действий и настоятельно призывая быть сдержанным.
    – Не бойтесь, Джавад-бей, я не людоед. Я такой же человек, как и вы, – произнесла девушка.
    «Хмм… Человек она… Но почему-то среди ночи очутилась на чужом балконе…».
    – Не нужно волноваться, Джавад-бей, – продолжила она.
    Он немного успокоился. Ему казалось, что девушка разговаривает с ним на незнакомом, чужом ему языке, но самым удивительным было то, что он понимал ее.
    – Ты… Могу ли я вас спросить, что вы здесь потеряли?
    Мягко улыбаясь, но с некоторым смущением она ответила:
    – Я ничего не ищу, я пришла к тебе. Видимо, ты не ждал гостей. Не так ли?
    – По правде говоря, для меня это как-то неожиданно…
    «На нее посмотри, – подумал он, – обращается ко мне на «ты», а я ведь гожусь ей в отцы. Что я могу на это сказать? Сказать: добро пожаловать? Как сказать, что все это мне не нравится…»
    Джавад Амирханлы немного успокоился. Чувство страха постепенно стало отступать. И только сейчас он заметил, что девушка в руке держала веточку. Похоже, ветка была сорвана с «серебряного дерева», растущего на балконе его квартиры.
    – Я прибыла сюда из Бузлага, Джавад-бей.
    – Бузлаг? А где он находится? Что-то не припоминаю….
    – Он находится недалеко от того места, где ты родился. На вершине горы, в ущелье, расположенном между скалами, есть глубокая пещера. У вас это место называют Бузлагом. Не знаю, помнишь ли ты или нет…
    Девушка говорила, и затуманенное, словно покрытое тонким покрывалом сознание Джавада Амирханлы стало медленно проясняться. Перед глазами как будто ожили картины из детства: село, где он родился и вырос, высокий горный хребет, словно стражник простирающийся над селом, и наконец недосягаемая вершина горы. Еще он вспомнил, что на вершине той самой горы, окруженной грозными скалами, и вправду находилась пещера, которую местные жители называли «Бузлагом». Сам он ее не видел, но точно знал, что круглый год она была покрыта толстым слоем льда. Девушка говорила правду, потому что еще в детстве он слышал о людях, которые в самые жаркие дни привозили оттуда лед. Люди, спускающиеся по канату вглубь пещеры, рассказывали, как передвигались там по ледяной лестнице. По их рассказам, пещера уходила в глубину на много метров, но ни у кого не хватало смелости дойти до конца; кто-то не хотел приключений на свою голову, другие же считали глупостью ради какого-то куска льда лезть в эту ужасную страшную пещеру. Еще Джавад Амирханлы вспомнил, как сельчане говорили о каких-то странных звуках, доносившихся из той пещеры. Девушка продолжала говорить, но он ее не слышал, мысли его были где-то там, в далеком прошлом.
    – Джавад-бей, вспомнили?
    Очнувшись от воспоминаний, он словно только сейчас понял, где находится. Нехотя улыбнулся.
    – Да, вспомнил, ханым…
    – Вот я и прибыла сюда из того самого Бузлага.
    Джавад Амирханлы был уже не маленький, чтобы верить в эти сказки. И если бы даже и поверил, то не смог бы никому рассказать об этом, чтобы не стать предметом для насмешек со стороны окружающих его людей. Было очень холодно, но у него не хватало смелости пригласить ее в комнату, так как он не был уверен, что странное существо, напоминающее кусок прозрачного льда, примет его приглашение. Может случиться так, что она сразу же там и растает. И тогда со стороны какой-нибудь организации по правам человека может подняться такой шум, что мало не покажется. А еще не следует забывать о стражах порядка, всегда готовых поднять скандал из-за пустяка… А может, это происки спецслужб? Джаваду Амирханлы было известно о секретных службах, располагающих достаточной информацией об исследованиях, проводимых во многих научно-исследовательских институтах страны, в том числе и в его собственной лаборатории. Но нет, появление «ледяной женщины» не могло быть связано с происками каких-либо организаций или спецслужб. Однако очевидным было то, что сейчас он, стоя лицом к лицу с обнаженной женщиной, вел с ней милую беседу о Бузлаге.
    «На кой черт мне нужны эта пещера, эта девушка, этот Бузлаг?.. – подумал было Джавад Амирханлы. – Куда я вляпался?»
    – Джавад-бей.
    – Да… Слушаю вас…
    – Я ухожу, Джавад-бей.
    – Куда вы пойдете в такой поздний час? Очень холодно… Может, вы войдете в комнату… или останетесь здесь? Принести вам теплую одежду? Вам не холодно?
    Яркая, ослепительная улыбка озарила ее притягивающее своим магнетизмом прекрасное лицо:
    – Нет, мне не холодно. До свидания, я ухожу.
    – Но сейчас очень поздно. Может, рано утром…
    – Не беспокойтесь, Джавад-бей, – пробормотала она и, словно птица вертя длинной шеей, стала озираться, будто старалась определить направление полета.
    Она так же внезапно исчезла, как и появилась; девушка провела по воздуху веточкой, будто волшебной палочкой, и большие крупные листья «серебряного дерева» потухли, словно лампочки на люстре. Листья на дереве задрожали словно от ветра, и девушка в одно мгновение растворилась в безмолвной ночи. Джаваду Амирханлы показалось, что на какое-то время на балконе осталось яркое свечение, которое постепенно исчезло, слившись с темнотой. Затем откуда-то стали доноситься звуки, похожие на шипение змеи.
    Дул ледяной ветер. Все вокруг будто погрузилось в свинцовую тьму.
    Джавад Амирханлы не смог заснуть до утра. Он никак не мог поверить в то, что все произошедшее с ним этой ночью было на самом деле, и часто про себя повторял: «Без сомнения, все это галлюцинация».
    …Ждать гостью пришлось недолго. Через два дня, в то же самое время, на балконе послышались шаги. Джавад Амирханлы выглянул в окно, там никого не было, однако он заметил, что растение немного раскачивается. В голове невольно промелькнула мысль: а что, если непрошеная гостья вновь находится здесь? Предположение его не обмануло. Девушка вновь звала его тихим, уже знакомым ему голосом:
    – Джавад-бей, Джавад-бей...
    Он вышел на балкон. Гостья вновь пряталась за серебряным деревом.
    – Заходи в комнату. Наверное, ты замерзла? – пригласил он ее войти внутрь.
    Девушка замялась. Испуганно оглядевшись, она тихими, медленными шагами вошла в комнату. Неожиданно погас свет, и по всей комнате распространился удивительно нежный аромат, уносивший его в далекое прошлое, в пору детства.
    Он вздрогнул. Ему стало страшно, страшно оттого, что живой кусок льда, вернее, ледяная статуя растает у него на глазах, и оставшаяся на полу лужица может превратиться в какое-то необычное «вещество», прилипшее к полу, которое впоследствии для кого-нибудь, даже для жены, станет вещественным доказательством.
    Ему стало не по себе.
    Девушка, прижимая к груди веточку, спокойно прошла вперед и уселась в кресло, стоящее в углу комнаты. Он был поражен тем, как раскованно она себя вела. Сидя в кресле, в котором обычно сидела его жена Атига, гостья с интересом рассматривала картины, развешанные на стене.
    Джавад Амирханлы, удивленно глядя на девушку, медленно произнес:
    – Добро пожаловать!
    Улыбнувшись, она покачала головой.
    За окном свистел резкий порывистый ветер.
    В окнах домов стоял полный мрак.
    Джавад Амирханлы все еще находился под влиянием аромата, распространившегося по всей комнате. Интересно, откуда идет этот изумительный запах, может, от ее волос, заплетенных в виде сосулек, или от веточки с блестящими серебристыми листьями, которую она прижимала к груди?
    Девушка продолжала улыбаться…


















    Когда его жена Атига вышла из больницы, было еще довольно холодно. Первые дни она чувствовала себя очень хорошо, словно это была не та вечно угрюмая, злая и ворчливая женщина, с которой он прожил под одной крышей многие годы. Теперь всем своим поведением она излучала радость и любовь и даже порою, словно капризная молодая девушка, кокетничала с мужем. Джавад Амирханлы мог объяснить причину столь резкой перемены в характере и поведении жены двумя обстоятельствами: с одной стороны, это могло произойти под влиянием лекарственных препаратов, которые она принимала длительное время, а с другой, возможно, женщина решила полностью изменить свою жизнь в результате перемен, происходящих не только в ее внешнем, но и во внутреннем мире. Да, возможно, была еще одна причина: такое поведение жены могло быть связано с ее обостренным чувством ревности. Ведь большинство женщин, достигших определенного возраста, из кожи вон лезут, пытаясь если не вернуть, то хотя бы на какое-то время продлить свою молодость. Немолодые уже женщины вновь хотят любить и быть любимыми. Однако до сих пор еще никому не удалось остановить время. Время, обнажив свой меч, правит не только отдельными судьбами, но и всем миром.
    Атига стала любить жизнь еще больше и будто проживала свою вторую молодость. Женщина стала элегантно одеваться и покрасила в яркий цвет свои уже давно поседевшие волосы. Джавад Амирханлы также заметил, что дома жена стала носить халат с глубоким вырезом. В вырезе халата, украшенного широкой позолоченной каймой, виднелась большая, обвисшая, покрытая мелкими веснушками грудь, которая когда-то была изящной и соблазнительной. Еще до больницы ее длинные, когда-то привлекающие внимание своей красотой ноги были покрыты мелкой сеткой синеватых вен, напоминающих веточки дерева, и она их часто перевязывала. Похоже, что последнее лечение дало положительные результаты; после того, как Атига выписалась из больницы, синеватые вены на ногах стали почти незаметны. Из длинного разреза халата выглядывали ее тонкие белые ноги, которые вновь стали стройными и привлекательными. По-видимому, красота женщины определяется не только ее внешним видом, но, выражаясь языком ученых, зависит также и от внутреннего состояния. Но какими бы соблазнительными ни были ноги жены, они производили на него такое же впечатление, как и бледные холодные цветы, распустившиеся поздней осенью. Как бы там ни было, имея даже самые красивые ноги, невозможно вернуть свою молодость, и это желание не больше, чем мечта. Женщина всеми силами старалась противостоять тяжелой болезни и отчаянно боролась со старостью. Исходящий от ее тела запах дорогих духов говорил о желании сделать свою оставшуюся жизнь более полноценной и значительной. Всеми своими поступками она хотела напомнить пожилому мужу о том, что все еще молода и прекрасна.
    Поведение жены стало раздражать Джавада, однако он старался быть сдержанным. Когда он глядел на полуобнаженную обвисшую грудь жены, на ее бледные, но стройные ноги, перед его глазами вновь оживали холодная зимняя ночь и прекрасная «снежная гостья». Девушка оставила в его памяти неизгладимый след, и он часто вспоминал ее прекрасные волосы, мраморную упругую грудь, стройные, серебристо-белого цвета ноги. Воспоминания об этой незабываемой, удивительной ночи приводили его в самое радужное настроение.
    Атига даже и во сне не могла представить, какими страстями и мечтами живет ее муж. Однако, прожив с ним долгие годы бок о бок, она в последнее время чувствовала, что муж стал относиться к ней абсолютно холодно и равнодушно. Он даже не ведал, что творится у нее внутри. Ее душа была похожа на дикий горный цветок, распустившийся весной. Всем своим существом он жаждал солнечного тепла и света, но холодный ветер, срывая лепестки, с воем проносился над его головой.
    Атига наивно думала, что все ее страдания и болезни остались позади, и теперь стремилась к новой, активной жизни. Ей вновь хотелось познать то прекрасное чувство, называемое любовью, которое она испытала в молодости. Женщина намеревалась провести свои оставшиеся годы не в спокойных, мутных водах старого океана, а в бушующих волнах молодой, бурной реки.
    Однако Джавад Амирханлы все это время жил иными мечтами. В его сердце вновь расцветала любовь, такое сладостное и нежное чувство. Таинственные и пламенные желания уносили уже немолодого мужчину в мир волшебных грез. И теперь вся его жизнь потекла в ином направлении, словно бурная река, изменившая свое русло, и не было никакого смысла сожалеть о прожитых годах. Отступать было уже поздно, а будущее еще покрыто мраком неизвестности. Но что же ждет его впереди?
    Видимо, то, что должно было произойти когда-то, произошло сейчас. Действительно, наверное, в этом мире по-другому быть не может.
    Джавад Амирханлы старался не реагировать на поведение жены. Часто, погружаясь в глубокие размышления, он совершал длительные «путешествия» внутри самого себя. Нет, он не думал плохо о жене, да и не мог о ней так думать. Просто, когда он глядел на женщину, которая всеми силами старалась казаться веселой и беззаботной, на ее бледное лицо, запавшие глаза и впалые щеки, его охватывала грусть, ведь это напоминало ему о том, что и он уже был далеко не молод, и большая часть жизни осталась позади. Однако в отличие от жены Джавад Амирханлы не пытался искусственно имитировать жизнелюбие и оптимизм. К сожалению, время, словно невидимый ветер, проносится над людьми, оставляя на лицах свой горький след. И годы уходят безвозвратно.
    Ласки жены не трогали мужчину. Он все больше и больше отдалялся от нее. Чувства его к ней давно остыли, и тепло пуховой постели, каждый вечер живописно разложенной женщиной, не согревало его. Холодное сердце не смогут согреть ни теплая постель, ни солнечный свет. Чтобы согреть холодное сердце, солнце должно взойти в душе самого человека.
    В молодости Атига была стройной и привлекательной девушкой, и многие богатые и статные юноши предлагали ей руку и сердце. Однако девушка почему-то приняла предложение молодого ученого, который когда-то уже был женат. Дело в том, что Джавад Амирханлы рано потерял свою первую жену, которая скончалась при родах. Смерть жены и ребенка потрясла его, однако, как говорится, время лечит. Через некоторое время жизнь вошла в свое привычное русло, и известный в научных и общественных кругах прославленный ученый теперь шел по жизни вместе со своей второй супругой, Атигой. В первые годы совместной жизни они любили друг друга пылко и страстно. Многие друзья и знакомые считали их счастливой парой, но через какое-то время отношения между ними стали охладевать. Чувства, связывающие их друг с другом, постепенно разрушались, словно ржавая цепь. И причиной этому, по-видимому, была неспособность Атиги иметь детей.
    Люди, многие годы живущие друг с другом под одной крышей, особенно супруги, часто понимают друг друга без слов, достаточно лишь знака или намека. Джавад Амирханлы чувствовал, что женщину, с которой он долгие годы разделял постель и кров, мучила не только опасная и ужасная болезнь, но и что-то другое, не подлежащее объяснению. В последнее время он стал замечать некоторые странности в поведении жены, и одной из этих странностей было вновь обострившееся в ней чувство ревности. Хотя супруги по-прежнему старались тепло относиться друг к другу, в действительности же между ними уже давно установились холодные отношения, словно они вели между собой тайную войну. Теперь их разделяла незримая ледяная стена, которую они не в состоянии были разрушить.
    Атига не хотела поддаваться страданиям и боли, она пыталась вернуть молодость, хотела смеяться, путешествовать, любить и быть любимой. Однако радужное настроение длилось недолго. Тяжелый недуг вновь овладел ее телом. Лицо ее, еще недавно излучающее солнечный свет, вновь стало хмурым и холодным. По-прежнему гордая, она не стонала и не жаловалась, испытывая при этом невыносимые муки. Несчастная женщина часто застывала посреди комнаты и, прищурившись, глядела в одну точку. Она часами упорно молчала, и Джавад Амирханлы знал, что таким образом она пытается наказать его. Это огорчало его, и он искренне жалел больную жену.
    В тот день Атига, словно статуя, вновь застыла посреди комнаты.
    На этот раз мужчина не выдержал, встал с кресла и медленными шагами подошел к жене. Подняв женщину на руки, он осторожно положил ее на кровать, затем страстно стал целовать в холодные губы. Перед его глазами постепенно стала оживать та, прежняя Атига, такая страстная, чувственная и желанная. Слегка сжимая ей грудь, он продолжал целовать ее. Теперь в его объятиях была не увядающая, словно осенние листья, супруга, а пламенная, пылающая страстью женщина…
    С каждым днем Джавад Амирханлы все больше любил жизнь, не видя в этом ничего необычного. Видимо, в этом и заключается загадка природы. Как правило, в нашем бренном мире большинство мужчин пожилого возраста вновь стремятся полюбить и даже не прочь жениться, и окружающими это почему-то приветствуется. Но если того же хочет уже немолодая женщина, она тут же становится предметом для насмешек и издевательств со стороны окружающих, часто вызывая даже гнев и возмущение. И такое отношение к женщине было во все времена. Порою, чтобы избежать множества вопросов, возникающих из-за новой «влюблённости», мужчины связывают их с бытовыми проблемами. На самом деле быт здесь не играет столь важной роли. Скорее всего, это связано исключительно с физиологией мужчины и, по-видимому, в этом кроется какая-то тайна. И Джавад Амирханлы, как ученый, частично был посвящен в эту тайну. Правда, жена его была еще жива, и он всей душой желал ей исцеления. Ему даже в голову не приходило жениться снова, если, не дай Бог, с ней что-то случится.
    Невольно закрыв глаза, он долго молчал. Молчала и Атига. Боже, может, это была вовсе и не его жена, а неизвестная женщина, вернее, ночная гостья, однажды оказавшаяся на балконе его квартиры в холодную зимнюю ночь. Может, это не Атига, а именно та девушка сейчас так страстно целовала и ласкала его. Джавад Амирханлы, словно испугавшись своих внезапных мыслей, вздрогнул. Вновь обняв жену, он сжал ее грудь. Слабыми, обессиленными руками женщина обвила шею мужа.
    – Джавад, не дай мне умереть, – тихо простонала она. – Я не хочу, чтобы болезнь вновь овладела моим телом. Где твое лекарство «вечная жизнь», Джавад? Я хочу жить, не хочу умирать…
    Пожалуй, впервые за долгие годы брака он видел, как горько плакала его жена. Женщина никак не хотела мириться со своим возрастом, точнее, с годами, которые так быстро убывали. Время неумолимо шло вперед, и она была не в силах остановить его. Быть может, ей казалось, что «золотые годы» ее жизни были украдены мужчиной, с которым она жила под одной крышей вот уже много лет. Видя отчаяние жены, мужчина растерялся. Но что он мог сделать? Не мог же он по желанию подчинить себе время, летящее с молниеносной скоростью.
    Опечаленный ее словами, Джавад Амирханлы чуть было не расплакался, но, тут же взяв себя в руки, стал нежно гладить рукой ее пышные, блестящие, рассыпанные по плечам и груди волосы.
    Он сразу же понял, что имела в виду жена, когда спросила: «Где твое лекарство «вечная жизнь», Джавад?» В научном учреждении, где он работал, лишь немногие знали о его идеях, а дома он вообще никогда не упоминал об этом. Говорить о своей научной работе в кругах, не связанных с наукой, он считал делом некорректным. Тех же, кто из кожи вон лез, чтобы получить очередное звание, представляя свои заурядные научные статьи и исследования чуть ли не большими научными открытиями, он называл не учеными, а «маклерами» от науки.
    Боже, значит, и жена знает о его «секретных» идеях, над которыми он ломает голову вот уже многие годы. Выходит, что число людей, которые верят, как и Атига, что когда-нибудь его идеи станут реальностью, может быть значительно больше.
    Хотя Атига была слаба, ее полузакрытые глаза выражали благодарность и признательность. Женщина словно воскресла. Немного погодя она встала и стала смотреть в окно. Сидя на краю кровати, Джавад Амирханлы исподлобья наблюдал за ней. Застегнув халат, она прошла еще немного вперед и, сощурив глаза, внимательно стала рассматривать «серебряное дерево». Затем, видимо, устав стоять на ногах, тихо опустилась в кресло, в котором еще недавно сидел муж, и, глубоко вздохнув, продолжала глядеть в окно.
    Обхватив голову руками, Джавад Амирханлы сглотнул слюну. Ему хотелось успокоить жену, сказать ей несколько ласковых слов, но на ум ничего не приходило, и он предпочел ничего не говорить. Женщина обернулась и посмотрела на мужа загадочным, испытующим взглядом; ее бледные губы дрожали. Мужчина не мог понять, какое у нее настроение, плачет она или смеется. В это мгновение он натянутыми, словно струна, нервами ощутил неясную тревогу.
    «А вдруг… вдруг «ночная гостья» вновь пожаловала сюда, и что теперь мне делать? – подумал он. – Если она уже здесь, то наверняка Атига заметила ее. Но нет, этого не может быть, если бы она появилась, я бы знал об этом. Дурак, откуда ты можешь знать, ведь она заранее не предупреждает о своем приходе? Может, до сих пор она приходила к тебе по приглашению?.. Дурак ты, Джавад, полный дурак…»
    Он уже выбрал для нее имя – Беяз. Мужчина надеялся, что девушка вновь появится здесь, и с нетерпением ждал ее появления.
    Однако в сердце его затаился страх: вдруг она, словно голубка, вновь залетит на балкон и в присутствии Атиги станет звать его. Что тогда он скажет жене, как заставит ее поверить в то, что с этой женщиной его ничего не связывает? А может, она вовсе и не женщина, а джинн или колдунья?
    Если его жена увидит «ночную гостью», то наверняка от гнева и боли у нее может разорваться сердце. Хотя с виду Атига и казалась женщиной сдержанной и немногословной, Джавад Амирханлы знал, какие страсти бушевали в ее душе. Он хорошо помнил, как еще несколько лет назад, увидев его идущим под ручку со знакомой женщиной, она с шипением, словно ядовитая змея, будто случайно разбила вдребезги первую попавшуюся в руки тарелку. Тогда Атига не сказала ему ни слова, но ясно дала понять, что хотела этим выразить. В то время он пытался все объяснить жене, но так ничего и не добился. Между ними произошел диалог, который в конце концов ни к чему не привел.
    «Атига, женщина, которую ты видела сегодня, замужем. Это моя старая сотрудница. Я совершенно случайно встретил ее на улице. У нее болела нога, и поэтому я предложил ей взять меня под руку…»
    «Что ты так беспокоишься, разве я тебя в чем-то упрекаю, или расспрашиваю, кто эта женщина?»
    И вправду, впоследствии она ни разу не упомянула об этом. Однако еще долгое время своими действиями и поступками давала понять мужу, что обида, причиненная им, не забылась. История эта послужила ему хорошим уроком, и Джавад Амирханлы был полностью уверен, что если в будущем он вновь столкнется с подобной проблемой, жена будет мстить ему и даже не побрезгует подставить под удар.
    И вот наверняка на балконе его квартиры вновь появилась Беяз. А может, там никого и нет, просто все это время его терзали сомнения.
    Но почему Атига, устремив свой взгляд на балкон, не произносит ни звука? Почему молчит? Ведь она была не из тех, кто мог бы равнодушно отнестись ко всему увиденному. Даже в минуты, когда она была возбуждена, ее молчание могло бы вместить события чуть ли не в целый роман.
    За все то время, что они прожили вместе, Джавад Амирханлы хорошо изучил нрав жены. Он знал, что даже если в самый трудный момент она напрямую не скажет ему о том, что ей не нравится, то рано или поздно проявит недовольство каким-нибудь иным способом. И порою это недовольство выражалось тяжелым молчанием.
    Если бы она заметила что-то необычное на балконе, то наверняка сказала бы ему об этом. И как бы он объяснил появление неожиданной гостьи? Впрочем, Джавад Амирханлы был тут ни при чем, ведь он не приглашал это «нечто» на свой балкон. Ему стало страшно, страшно оттого, что он не сможет ответить на вопросы, не поддающиеся абсолютно никакой логике.
    Если он расскажет жене историю своего странного знакомства с неизвестной женщиной, то не только она, но и все вокруг не поверят ему. Особенно в то, что неизвестная женщина появилась ночью на его балконе, да еще и в обнаженном виде.
    Теперь клянись и божись, что это не имеет к нему никакого отношения, и даже если имеет, то он точно об этом ничего не знает. Иногда ему казалось, что против него организовали тайный заговор с целью шантажа. Но если это шантаж, то кто же спланировал его и с какой целью? Обычно такими играми занимаются политики, и он даже слышал, что многие высокопоставленные чиновники не брезгуют снимать на видеокамеру своих конкурентов в постели с другими женщинами либо с мужчинами с целью их разоблачения. Но, слава Богу, Джавад Амирханлы не имел ни высокой должности, ни политических противников и, тем более, ни с кем не враждовал.
    Но почему же эта бестия, «ледяная женщина», выбрала именно его, почему задалась целью опорочить его доброе имя?
    Нет, все это противоречит здравой логике. А может, всего этого попросту и не было. «Но как же – не было? Я же еще в своем уме».
    Атига словно оцепенела. Сидя в кресле, она все еще неотрывно смотрела в сторону балкона. Джавад Амирханлы боялся даже пошевельнуться. Неожиданно глаза жены, до того сощуренные, расширились, она хотела было что-то сказать, но ее голос охрип. Словно невидимая рука, схватив женщину за горло, стала душить ее. Со звуком, словно от удара кулаком, она рухнула на пол.
    Джавад стремительно рванулся вперед. Став на колени, он обеими руками обхватил жену за талию, затем поднял на руки и положил на кровать. Атига пыталась что-то сказать, но язык заплетался, в груди хрипело. Растерявшись, мужчина раздвинул рукой ее сомкнутые губы и приставил свой рот к ее холодным губам. Сделал вдох. Женщина забилась, словно попавшая в силки птица. Открыв глаза, она каким-то отчужденным взглядом смотрела на мужа.
    Он вытер холодный пот, проступивший на лбу. Едва открыв глаза, жена, лежа на кровати, вновь устремила взгляд на окно, выходящее на балкон. Джавад Амирханлы все еще не осмеливался взглянуть туда. Потом, спохватившись, взял трубку телефона и позвонил в «скорую помощь». Наклонившись над кроватью, мужчина смотрел на жену, которая, лежа на кровати с открытыми глазами, еле дышала.
    – Атига… Что с тобой? Отвечай, Атига…
    Но она не отвечала. Ему показалось, что у нее отнялся язык, и она потеряла сознание. Мужчина какое-то время в растерянности стоял у изголовья жены, затем, нагнувшись, осторожно поцеловал ее в лоб. Женщина едва дышала. Джавад Амирханлы посмотрел в сторону балкона. На улице было пасмурно и дождливо.
    Через некоторое время послышался сигнал «скорой помощи».
    …Джавад Амирханлы ежедневно навещал жену в больнице и делал все возможное для того, чтобы она выздоровела. Сильно похудевшая, с землистым цветом лица, женщина выглядела истощенной и слабой, и когда пыталась сказать что-то, язык ее заплетался. Он понял, что болезнь жены неизлечима.
    Супруги прожили вместе долгую жизнь и знали друг о друге почти все. Будучи по натуре инертным, замкнутым и нелюдимым, Джавад Амирханлы на самом деле был сильным, стойким и мужественным человеком. Глубоко сострадая и сочувствуя больной жене, он в то же время обдумывал свои планы на будущее.
    Хотя он немного и устал от событий, которые происходили с ним в последнее время, но по-прежнему занимался своими обычными делами: каждый день ходил на работу, проводил свои исследования в лаборатории и с нетерпением ждал перемен, которые могли бы произойти в его жизни в ближайшее время. Но он не мог знать заранее, что уготовила ему судьба: хорошее или плохое.
    Атига, лежа в больнице, стойко боролась с болезнью, но, с присущей большинству женщин хитростью, украдкой следила за поведением и поступками супруга. Женщина чувствовала, что в последнее время муж стал вести себя как-то странно.
    Когда он, работая в течение долгого времени над очередной книгой, замыкался в себе и ни на что не обращал внимания, Атига знала, что его посетило «вдохновение». Но сейчас она чувствовала, что мужа беспокоят не муки творчества, а что-то другое, неведомое ей. Она злилась на него, знала, что на все ее расспросы он ответит молчанием, и поэтому ни о чем не расспрашивала его. Что толку портить себе нервы? Лежа на больничной койке, женщина запавшими от болезни глазами долго глядела на мужа. В эти моменты Джавад Амирханлы чувствовал себя неловко.
    Вот уже несколько дней ему не давал покоя один и тот же вопрос: «Интересно, когда в тот злополучный день Атига неотрывно глядела на балкон, была ли там Беяз?» Только жена могла точно ответить на все его вопросы, но она была тяжело больна. Кроме того вряд ли она смогла бы дать вразумительный ответ. Ведь порою правда может поставить человека в безвыходное положение. К тому же, о какой правде может идти сейчас речь? Многие люди, даже самые близкие, которым он доверял, услышав об этом, поднимут такой шум, мало не покажется; так что пока не следует доказывать кому-то, что все, что произошло с ним, правда – сразу же отправят в сумасшедший дом.
    «Интересно, она все-таки была там или нет?» – по-прежнему не давал ему покоя этот вопрос, постоянно прокручиваясь в голове, словно магнитофонная лента.
    Через несколько дней из Турции приехала сестра Атиги, Шахла, которая преподавала в одном из университетов Стамбула. Она провела у них несколько дней. С каждым днем здоровье Атиги ухудшалось, и по настоянию Шахлы они решили перевезти ее на лечение в Стамбул. Перед их отъездом в Турцию у Джавада Амирханлы поднялось давление, и врачи запретили ему лететь самолетом. Шахла-ханым вынуждена была одна отвезти свою сестру в Турцию.
    Отправив жену в Стамбул, Джавад Амирханлы какое-то время не выходил из дома. Теперь он столкнулся с одиночеством лицом к лицу, и оно, это одиночество, стало ему ближайшим другом. От ночной гостьи не было пока никаких новостей. Временами звонила из стамбульской больницы Шахла и сообщала ему о состоянии здоровья жены; по ее словам, в настоящее время ей проводили полное обследование.
    Проходили дни, и Джавада Амирханлы стало тяготить одиночество. Внезапно его охватило сильное желание поехать туда, где он родился. Ему казалось, что кто-то зовет его в прошлое. Уехав из деревни много лет назад, он больше туда не возвращался. Он знал, что там его уже никто не ждет, но ему вдруг захотелось побывать в родных местах.








    … Наступила весна. Как правило, в это время года обновляется не только природа, но и душа человека. И в эти прекрасные весенние дни душа его жаждала обновления.
    В одну из теплых весенних ночей на балконе его квартиры вновь появилась «ночная гостья». Беседа их продолжалась до тех пор, пока на небе не погасли звезды. Затем, попрощавшись с девушкой, он вернулся в комнату. С фотографии на стене на него смотрела молодая Атига и улыбалась.
    Через несколько дней Беяз вновь постучала в дверь, выходящую на балкон…















    ...И вот однажды, в один из весенних солнечных дней, взяв очередной отпуск, он отправился в деревню Чапарлыг, где родился и вырос.
    Изложив свою просьбу председателю муниципалитета Рахману, Джавад Амирханлы налил из большого графина воды в медную кружку и залпом ее выпил.
    Во дворе кто-то громко смеялся, хлопая себя обеими руками по коленям.
    Рахман, нервно открыв настежь окно, высунулся наружу и гневным, полным ярости голосом закричал:
    – Ну, что случилось? Что это за шум? Ты не в лесу, не можешь тише?
    Один из тех, на кого накричал Рахман, вероятно, тот, кто смеялся, сдавленным, хриплым голосом ответил:
    – Прости, ради Бога…
    Принесенные извинения успокоили Рахмана, и он с довольным видом сел напротив гостя, но не на свое обычное место – большое кожаное кресло, символизирующее власть, а на новый стул, стоящий у стола.
    – Джавад-муаллим, здесь ваша родина. Вы можете приобрести здесь любой участок земли, который только захотите, и даже построить дом. Наш долг – помогать интеллигенции, холить и лелеять ее. Но…
    Гостю явно не понравились последние слова, и он нервно ответил:
    – Мне всего этого не нужно. Я вам что, женщина? Выделите участок земли, который мне нужен, и этого будет достаточно.
    Рахман было смутился, но, взяв себя в руки, терпеливо ответил:
    – Джавад-муаллим, вы образованный человек, почему не хотите понять, что участок, который вам нужен, не имеет никакого отношения к муниципалитету. Мы не сможем выделить участок возле пещеры, ведь земля эта принадлежит государству…
    Джавад Амирханлы не на шутку рассердился.
    – Послушай, Рахман! Я не прошу у тебя целый лес, мне нужен там лишь небольшой участок земли, примерно пять-десять метров, вот и все…
    Виновато опустив голову, Рахман замолчал. Ему больше нечего было сказать столь уважаемому и почтенному человеку. Через некоторое время, словно о чем-то вспомнив, он поднес руку к виску, затем встал и нехотя, почти шепотом произнес:
    – Пожалуйста, не нервничайте, Джавад-муаллим. Я вас очень уважаю. Вы гордость не только нашего района, но и всей страны. Вас знают почти во всем мире… Но пока что вы здесь наш дорогой гость. Уже полдень, пойдемте обедать. Затем подумаем и вместе придем к какому-нибудь решению. Поверьте, решение этого вопроса не зависит полностью от меня.
    Джавад Амирханлы вновь сердито спросил:
    – А от кого это зависит?
    – От вас… Это зависит от вас, – нехотя ответил Рахман.
    Джавад Амирханлы, хлопнув в ладони, вдруг рассмеялся, как ребенок:
    – Зависит от меня? Тогда я вам даю разрешение, идемте, уточним место. Ха-ха-ха… Вы, кажется, шутите, не так ли?
    – Я не шучу. Это правда. Одно слово наверх, и все. Остальное вас не касается, я все сделаю сам. И если будет указание сверху отдать вам весь Бузлаг, мы это сделаем. А сейчас, прошу вас, пойдемте, выпьем по стакану чая у Мовлуда.
    Столовая находилась неподалеку, на берегу реки. Вода в реке была такая прозрачная, что на дне отчетливо виднелись рыбки и мелкие, сверкающие камешки.
    Они вошли в чистую и аккуратную столовую. Рахман сделал заказ. Удивленный странным поведением и поступками ученого, председатель муниципалитета был растерян и не решался заговорить с ним первым. Еще при знакомстве с Джавадом Амирханлы он почувствовал, насколько тот был нетерпеливым, быстро выходившим из себя человеком. И теперь он боялся сказать какое-нибудь неосторожное слово, чтобы не испортить все дело.
    Рахман, конечно же, много слышал о своем знаменитом земляке. Он также слышал, что тот был честным, принципиальным человеком, всегда стоящим на стороне правды, он также слышал, что его работы были опубликованы во многих странах мира и что он даже является обладателем ряда престижных премий. Но почему он ведет себя, как малый ребенок, почему так легко выходит из себя? Симпатия, прежде зародившаяся в душе Рахмана к Джаваду Амирханлы, стала постепенно таять, словно снег под лучами весеннего солнца.
    Народу в столовой было немного: несколько человек за столом играли в домино. Увидев председателя муниципалитета с известным ученым, они поздоровались, затем встали и ушли в сторону реки, на берегу которой рос ивняк. Вскоре оттуда вновь стали раздаваться монотонные звуки от ударов костяшками домино.
    В углу столовой стоял большой цветной телевизор, но цвета на экране были размыты. Видимо, плохое изображение было связано с неисправной антенной. Голос человека, выступавшего по телевидению, показался Рахману знакомым. Когда изображение стало немного отчетливей и звук более ясным, Рахман понял, что не ошибся. Мужчина, лицо которого было покрыто мелкими и крупными веснушками, был их земляк, Хамза Чапарлы, известный всем ученый и уважаемый человек. Сиплым голосом он призывал народ сплотиться вокруг нового руководства и сохранять в дальнейшем стабильность, достигнутую за последние годы. Рахман знал, что Хамза Чапарлы был далеко не простым человеком. Старейшины деревни еще хорошо помнили и его отца, Хурряма Чапарлы, который в свое время был известен своими «добрыми» делами. Занимая ответственный пост в районе, Хуррям Чапарлы, как правило, имел привычку расхваливать среди «простого люда» всех тех, кого назначали на высокую должность, ну, а тех, кого снимали с должности, осыпать отборной бранью. Привычка эта перешла от отца к сыну, а затем – от сына к внуку и сын Хамзы Чапарлы, Джамшид, с честью продолжал путь своих отца и деда. Лозунг семьи был таков: будь другом тех, кого назначают на высокие посты, и врагом всех, кого с них снимают. Вот и все. Теперь отца, то есть Хурряма Чапарлы, некогда занимавшего высокий пост в руководстве района, представлял его сын Хамза – уже чуть ли не в масштабе всей страны. В последнее время часть этой миссии осуществлял и сын Хамзы Чапарлы, весельчак и кутила Джамшид. Унаследованный от отца опыт Хамза Чапарлы с большим энтузиазмом и мастерством теперь передавал своему сыну, а также подрастающему поколению внуков и правнуков. Пресмыкаясь и лебезя перед чиновниками, занимающими высокие посты в центре, Хамза Чапарлы в последние годы превратился в одного из самых авторитетных людей в регионе; его боялись не только те, кто занимал должности в деревне, но и руководители района. На всех мероприятиях и заседаниях отец с сыном сидели на почетных местах, и каждое их выступление перед народом, особенно перед земляками, сопровождалось громкими аплодисментами. Хотя председатель муниципалитета в душе и не любил всех Чапарлы, но старался сохранять с ними хорошие отношения. Что делать, нужно идти, как говорится, в ногу со временем, ведь у семьи Чапарлы были «длинные руки».
    Глядя в телевизор, Рахман думал: «Интересно, как относятся друг к другу эти два образованных человека, выходцы из одной деревни?» Конечно же, ему было бы интересно узнать об этом. Однако сейчас он не решался спросить об этом Джавада Амирханлы, боялся, что этот невоздержанный на язык человек не сможет сдержать себя и скажет что-нибудь лишнее о Хамзе Чапарлы, который для всех здесь был непререкаемым авторитетом. И Рахман, как и многие в деревне, боялся его.
    В деревне у Хамзы Чапарлы было немало родственников и друзей, и большую часть времени он проводил именно здесь. Вокруг него всегда толпилось много народу. Как человек, творивший «добро», он за деньги устраивал людей на хорошую работу, давал ценные советы беднякам, исполнял роль тамады на свадьбах, рассказывал на поминках о религиозных обрядах и традициях. От рассказов этих люди чуть ли не готовы были расплакаться. Как говорится, он был человеком, что гнал лошадь во весь опор, и никто не смел встать у него на пути. Вот и сейчас Рахман со своим городским гостем сидел в столовой, построенной по инициативе Хамзы Чапарлы, точнее сказать, столовая принадлежала ему самому, и он сдавал ее в аренду местному дельцу и проныре Мовлуду. Его «доброта» на этом не закончилась, он также устроил сына Мовлуда на работу в один из районных банков, а его невестку пристроил возле себя, в специально построенном в деревне офисе для приема односельчан.
    Неожиданно перед ними появился сам директор столовой Мовлуд. Сначала он обеими руками пожал руку гостю, а затем поздоровался с Рахманом.
    – Добро пожаловать. Будьте моими гостями. Очень рад видеть у себя таких прекрасных людей… Мовлуд всегда к вашим услугам! – радостно воскликнул он.
    Это был долговязый, с чуть наклоненным вперед торсом мужчина, с острым носом и большими торчащими ушами, чем-то напоминавший индюка. Представившись, Мовлуд, не дожидаясь приглашения, взял стул и уселся возле них.
    – Эй, Зумруд, сначала принеси чай, – крикнул он полной женщине в белом халате, затем, обратившись к гостям, спросил: – Что вы будете есть?
    Рахман его опередил:
    – Мовлуд, не беспокойся. Мы уже сделали заказ. Джавад-муаллим ест только жидкую пищу.
    – А может, шашлык….
    – Нет… – решительно отказался Джавад Амирханлы и добавил: – Вот из-за этого шашлыка наш народ довел себя до такого состояния.
    Хозяин столовой удивленно пожал плечами:
    – До какого состояния?..
    – Конечно, Джавад-муаллим шутит, – попытался отшутиться Рахман.
    – Нет, это не шутка, я говорю истину. У народа, который много жрет и пьет, котелок не очень-то хорошо варит, – сказал серьезным тоном Джавад Амирханлы.
    Немного помолчав, Мовлуд сказал:
    – Нет, муаллим, простите меня, но это не так. Вы думаете так, как европейцы. Многие из них не едят мяса, потому что работают мало. Мы же работаем днем и ночью. – Последние слова Мовлуд произнес громко, указывая рукой на экран телевизора. – Вот видите этого человека, он говорит: ешь мясо, скачи верхом на лошади и еще женщину… – Мовлуд снова хотел было что-то сказать, скорее всего, какую-нибудь «мудрость» о женщинах, но, увидев злое выражение на лице Джавада Амирханлы, стал заикаться, а затем замолчал.
    Джавад Амирханлы заерзал на месте и, словно на что-то намекая, сказал:
    – Почему не говоришь о третьем? Ну, продолжайте, третьим пунктом что он предлагает с женщинами…
    Переглянувшись между собой, Мовлуд с Рахманом невольно рассмеялись, не понимая настроения этого странного, непонятного им человека.
    Сердито покачав головой, гость резко встал. «Какая муха его укусила? – подумали они, глядя на него. – Что явилось причиной столь внезапного гнева?»
    Джавад Амирханлы с угрозой в голосе крикнул:
    – Вам, кажется, не удалось в точности процитировать источник!
    – Джавад-муаллим, – обратился к нему Рахман, – возможно, между вами и Хамзой Чапарлы произошел какой-то научный конфликт, но нас это не касается. Мы любим и ценим вас обоих. Вы – гордость нашего народа…
    – Мы хорошо знаем, кто есть кто, – громко сказал Мовлуд. – Хамза Чапарлы – гений, которым гордится весь наш край. – Долговязый, похожий на индюка Мовлуд нашел подходящий случай, чтобы громко закудахтать на всю округу: – Хамза Чапарлы ни с кем не сравнится, его ни с кем нельзя ставить на одну чашу весов…
    Джавад Амирханлы усмехнулся; поправив пиджак, он застегнул его на все пуговицы и направился в сторону входной двери.
    – Хм… «Научный конфликт»… «Гений»… Ах, как красиво звучит… Рахман, после обеда ты, верно, вернешься в управление…
    Рахман встал и, согнувшись, смущенно пробормотал:
    – Джавад-муаллим, ведь вы… Ведь вас же никто не обидел… Если мы совершили ошибку, извините… Нехорошо вставать из-за стола раньше времени…
    Не дослушав его, Джавад Амирханлы вышел на улицу и быстрым шагом направился в сторону управления.
    Мовлуд с Рахманом удивленно смотрели друг на друга, не понимая причины столь неожиданного поступка ученого.
    – Что это с ним?
    – Не знаю. Мне тоже непонятны его выходки, – медленно ответил Рахман.
    – Хорошо. А с какой целью он сюда приехал?
    Рахман пожал плечами.
    – Хочу, говорит, построить дом у леса, возле Бузлага.
    Глубоко вздохнув, Мовлуд покачал головой:
    – Ей-богу, от таких людей надо держаться подальше. При близком с ними знакомстве понимаешь, что большинство из них просто не люди. Не все такие, как Хамза Чапарлы… Может, я ошибаюсь или что-то говорю неправильно, а, Рахман?
    – Да, это так, – согласился с ним Рахман.



























    ...Родители Джавада Амирханлы были родом из этого села. Когда он был еще ребенком, его отца репрессировали как «врага народа». На судебном заседании, всего за пять-шесть минут так называемая «тройка», то есть группа, состоящая их трех человек, приговорила его отца к высшей мере наказания – расстрелу, после чего мать, оставшись без кормильца, переехала в город к родственникам.
    Студентом он каждое лето вместе с матерью приезжал в деревню на каникулы. В то время был еще жив дядя и другие близкие родственники. Проходили годы, он стал все реже бывать там, а после смерти матери и дяди и вовсе перестал приезжать.
    Еще молодым Джавад Амирханлы был уже известен чуть ли не во всем мире; он был не только талантливым математиком и физиком, но и известным спортсменом. Позже спорт отошел на второй план, и математик Джавад Амирханлы овладел еще одной специальностью, закончив биологический факультет университета. Вскоре он стал известен миру и как выдающийся биолог. Он неоднократно выступал на различных международных конференциях, его имя стояло в одном ряду с именами известных и авторитетных ученых, а многочисленные ученики и последователи были разбросаны по всему миру. Земляки также слышали, что после смерти первой жены он женился во второй раз на Атиге-ханым.
    И вот именитый ученый в столь почтенном возрасте решил обосноваться в деревне. Конечно же, нет ничего предосудительного в том, что люди иногда возвращаются в родные места. Но дело было в том, что Джавад Амирханлы приехал сюда с довольно странной и сомнительной просьбой: по словам его дальних родственников, он решил обосноваться здесь, чтобы проводить различные опыты и реализовать целый ряд важных научных проектов. Однако каким образом он собирался реализовать задуманное, никому не рассказывал.
    К его приезду земляки отнеслись по-разному. Многие их тех, кто когда-то переехал из деревни в город, не понимали его. Вся эта история казалась им загадочной и темной. В селе у Джавада Амирханлы не было близких родственников; некоторые из них уже покинули этот мир, другие же переехали в другие города. Здесь же у него остались лишь некоторые дальние родственники, друзья детства, а также представители интеллигенции, в особенности преподаватели математики, физики и биологии, которые только при одном упоминании его имени испытывали чувство гордости и верили в счастливое будущее науки. Однако многие смеялись и потешались над ними. «Разве у нас еще есть наука, и какое у нее может быть будущее?» – с пренебрежением говорили они. Большинство из тех, кто покинули родные места и перебрались в большие города, были, в основном, молодые люди. Кто побогаче, те и вовсе переехали в ближнее и дальнее зарубежье. Многие из них не только ничего не знали о науке, еще немного, они позабыли бы и грамотную речь. Торговля, бизнес взяли верх над всеми ценностями. Чуть ли не все и вся было построено на деньгах.
    Людям казалось странным желание известного ученого поселиться здесь. По словам председателя муниципалитета, он потребовал выделить ему участок земли у леса, недалеко от пещеры Бузлаг. Однако земля, расположенная далеко от села, не имела никакого отношения к сельскому муниципалитету. Рахман, как председатель муниципалитета, не имел права продавать или отдавать кому-то в пользование землю, которая считалась собственностью государства. И вот уже несколько дней в деревне люди судачили об этом. Местные жители, оставшиеся после развала колхоза без работы и чуть ли не без средств к существованию, собрались возле давно не действующего Дворца культуры, чтобы обсудить эту важную новость. Они хотели выяснить основную причину, по которой Джавад Амирханлы приехал в родное село. Все говорили по-разному. Самым интересным было то, что здесь присутствовали также и представители местной администрации, тем самым порождая все новые и новые слухи. Они не только не хотели, чтобы Джавад Амирханлы остался жить, пусть даже и временно, в доме, который когда-то принадлежал его семье, но и намеревались отказать ему в его просьбе официально. Оказывается, в действующем законодательстве, касающемся жилищного кодекса, был целый ряд важных положений о собственности, и сельское руководство, исходя из этого, посчитало чуть ли не «святым» долгом охранять, как зеницу ока, эти законы.
    В деревне нашлось немало людей, которые от всей души приглашали Джавада Амирханлы погостить у них, хотя бы и временно, но он упорно отказывался, желая до того, как поселится возле Бузлага, оставаться пока что в отцовском доме.
    Почему же местная администрация не разрешала ему жить в своем старом полуразрушенном доме? Дело было в том, что теперь этот дом считался чужой собственностью, и Джавад Амирханлы не имел никакого права здесь жить. Тем не менее, после долгих обсуждений местные власти пришли, наконец-то, к положительному решению. Видимо, в каждом полноценном законе есть свое слабое звено. Утвердили протокол, отыскали запечатанную сургучом книгу и записали туда разрешение.
    Позвонив кому-то, местные власти получили разрешение взломать замок и войти в дом. С благословения старейшин деревни, в присутствии соседей и представителей власти ржавый замок был взломан и дверь открыли.
    На самом деле это был не дом, а, скорее всего, лачуга, похожая на хлев для скота. Один из представителей местной администрации еле удержался от смеха, видя, с каким довольным видом ученый вошел в грязную, вонючую комнату. Этот давно уже не молодой человек радовался, как дитя, словно впервые вошел в ворота царского дворца. А может, и вправду, в этом «дворце» были спрятаны сокровища? Или что мог потерять такой выдающийся ученый в этой полуразвалившейся убогой лачуге, расположенной в далекой от цивилизации деревне? Поблагодарив своих земляков, Джавад Амирханлы тем самым дал им понять, что они могут быть свободны. Люди, конечно же, поняли его намек и тотчас разошлись.
    В доме, когда-то принадлежавшем семье Джавада Амирханлы, некоторое время жил молодой одинокий юноша, колхозный ветеринар. После распада колхоза он, оставшись без средств к существованию, подался на заработки в соседнюю страну.
    Было видно, что гнилая черепичная крыша уже давно отжила свой век. Доски на полу разошлись и погнулись. Узорчатые обои, наклеенные на стены еще в допотопные времена, покрылись серо-желтыми пятнами. Древесные черви, пробуравив оконные рамы и двери, сделали их больше похожими на пчелиные соты. Лежа на старой деревянной тахте, Джавад Амирханлы некоторое время глядел в потолок. Стены дома были покрыты серебристой паутиной, сквозь которую виднелись высохшие трупики пчел и мух; точно ветер пригнал к берегу рыболовную сеть, полную мелкой и крупной рыбы.
    Вскоре он заснул глубоким безмятежным сном. В ту ночь он видел во сне много снега, видел, как ветер заполняет им огромную пустоту. Огромные снежные комья, похожие на охапки хлопка, постепенно наполнили пустоту снегом до самых краев. И на этом полном снега пространстве дремали драконы. Но потом они стали извергать огромные языки пламени, и все вокруг заполыхало. Пламя чуть обжигало его лицо.









    … Он вскочил с кровати. Комнату окутал едкий дым. Быстро одевшись, сразу же выбежал на улицу.
    Было уже утро. Лучи солнца отражались в окнах сельских домов. Возле соседнего дома, в котором жил краснощекий, крепкого телосложения угрюмый мужчина, горели навоз и мусор, распространяя повсюду едкий черный дым. Сосед жег мусор и, видно, не знал, что в комнату, в которой спал Джавад Амирханлы, через открытое окно проникает дым.
    Джавад Амирханлы сдавленно закашлял.
    Сосед, не здороваясь, концом вил подбросил кучу мусора в огонь.
    – Будь здоров, сосед, – пробормотал он вдруг, вновь подкидывая мусор в огонь. – Надо следить за собой, мало курить. Почему ты так кашляешь?
    Взметнувшийся из-под клубов черного дыма язык пламени чуть было не опалил лицо Джавада Амирханлы. Все еще покашливая, он вдруг вспомнил о своем недавнем сне.
    Краснощекий, похожий на болвана мужик внезапно рассмеялся.
    Смерив его злобным взглядом, Джавад Амирханлы еле сдержался, чтобы не нагрубить ему, а тот продолжал смеяться.
    Он вернулся в маленький дворик своего дома. Медный старый чайник, найденный им среди кучи хлама, поблескивал под лучами горящего солнца. Собрав хворост, мужчина развел огонь и поставил на него валявшийся в углу дома ржавый железный треножник. Сухой хворост стал потрескивать, разбрасывая вокруг искры. Наполнив чайник водой, Джавад Амирханлы поставил его на треножник, а сам отправился в маленький магазинчик, чтобы купить сахар и печенье. Вернувшись, он с удовольствием стал пить чай из мятой железной кружки, найденной в старом шкафу.
    …Сейчас он стоял возле своего ветхого дома, глядел вдаль, и перед глазами вновь оживало то странное существо. Ему казалось, будто он видел это во сне, однако чувствовал, что все это происходило с ним на самом деле. Ведь он видел это странное существо собственными глазами, чувствовал его дыхание. Тем не менее, рассказать об этом кому-нибудь и даже представить это в своем воображении казалось ему делом немыслимым. И что скажут люди, услышав об этой истории? Возможно, никто не скажет ему что-либо в лицо, но то, что будут насмехаться за спиной, знал совершенно точно. Однако упрекнуть людей в чем-либо он бы не посмел. Кто же в наше время поверит, что представитель иных миров посетил их большой город, став гостем известного ученого, и к тому же снабдил его ценной информацией? По правде говоря, Джавад Амирханлы и сам уже сомневался в том, прибыла ли его гостья из других миров. Хотя во время беседы девушка вскользь и рассказала ему о себе, он все равно не смог бы никому доказать, что все это было правдой.
    Чувство, которое привело его в эту деревню, имело непосредственную связь с событиями, происходившими с ним в городе. Нет, загадочная гостья абсолютно не настаивала на том, чтобы он переехал в деревню. Однако у него было чувство, будто чья-то сильная рука, схватив его за ворот, выдернула из удобной городской квартиры и закинула в эту убогую деревню.
    Многие жители деревни стали наперебой приглашать Джавада Амирханлы в гости. Этот высокий седовласый мужчина значительно отличался многими чертами своего характера, в особенности простотой, от других известных, занимающих высокие посты земляков, и это вызывало у односельчан симпатию к нему. Когда у него было хорошее настроение, он смеялся, как ребенок, когда же щурился, его большие карие глаза будто таяли на лице. Порою Джавад Амирханлы мог сильно рассердиться. В минуты гнева на его широком лбу проступали вены и, извиваясь, словно змеи, становились ярко-красными. В такие моменты от него можно было услышать громкие проклятия, посылаемые в адрес нерадивых чиновников, но односельчане старались не обращать на это внимания.
    Со дня приезда в деревню Джавад Амирханлы ни разу не слышал о «ночной гостье». Девушка, которую он называл «Беяз», еще в городе говорила ему о том, что прибыла из пещеры Бузлаг, заполненной вечными льдами. Еще с детства ему было известно о существовании той пещеры, но о том, чтобы кто-то жил там?.. Он ни разу не слышал о том, что в ледяной пещере живет «снежный человек», точнее, «ледяная девушка», и если сейчас расскажет об этом, наверняка вызовет смех у слушателей какой-нибудь серьезной аудитории. Его рассказ вызовет недоумение не только среди опытных, вечно во всем сомневающихся ученых, но и среди неграмотных сельчан. И вот по этой причине Джавад Амирханлы никогда и нигде не упоминал о Беяз. Еще не хватало, чтобы в столь почтенном возрасте над ним кто-то насмехался, ведь, может быть, все это было миражом.
    Однако между ним и Беяз существовала какая-то невидимая связь. Девушка будто все время звала его в «царство льда». Хотя сама она не появлялась, но звук ее голоса эхом раздавался в голове: «Джавад, где ты?..» Именно по этой причине он решил построить небольшой домик недалеко от Бузлага.
    Джавад Амирханлы чуть ли не каждый день наведывался в органы исполнительной власти и муниципалитет, и каждый раз его там встречали словами: «Этот вопрос находится за пределами нашей компетенции».
    Какая-то неведомая сила привела его сюда, на родину предков, и эта сила никак не оставляла его в покое, тянула к вершинам, у подножия одной из которых находилась древняя пещера Бузлаг. Но здесь, на родине, многие не только не понимали его, но и вообще не хотели понимать.
    Однажды к нему в гости зашел его дальний родственник, Афраил. Это был высокий, светловолосый, громкоголосый и остроумный человек, прихрамывающий на одну ногу. Когда-то он жил в районном центре, где много лет проработал в системе связи, но затем вернулся в родное село.
    Афраил, высказывая свою точку зрения, читал при этом наизусть стихи и приводил в пример мудрые пословицы. Они много и долго разговаривали на разные темы, однако было очевидно, что родственник хотел узнать истинную причину, по которой Джавад Амирханлы собирался поселиться здесь.
    – Дорогой брат Джавад! Ты, верно, вышел на пенсию и поэтому решил, так сказать, вернуться в родную деревню, чтобы жить здесь на лоне природы?..
    – Какая пенсия, дорогой? У меня еще много дел. Просто я хочу заняться здесь работой и творчеством.
    – Здорово, люди едут в город, чтобы заняться наукой там, а ты…
    – Я приехал сюда по своему собственному желанию, брат…
    Хорошо, что Афраил не стал расспрашивать его о том, какое «внутреннее чувство» привело его сюда и с чем это желание связано.
    Взглянув на него исподлобья, Афраил как бы между прочим сказал:
    – Дорогой брат, как я слышал, ты хочешь приобрести участок у леса, чтобы построить там дом, создать, как говорится, свой очаг.
    Немного замявшись, Джавад Амирханлы ответил:
    – Дом – это громко сказано. Просто хочу построить там небольшую лачугу.
    – Сейчас все продается и покупается, Джавад. Но, думаю, здесь тебе не дадут ни пяди свободной земли.
    – Здесь мне земля не нужна… Я присмотрел для себя небольшой клочок земли недалеко от Бузлага.
    – Тогда обратись к руководителям района… Может, благодаря твоей известности и популярности они примут меры, хотя я в этом сомневаюсь.
    – Почему ты так думаешь?
    – Как я слышал, у этой земли имеется свой владелец.
    – А кто он, не знаешь?
    – Точно не знаю, кто это. Но знаю, там есть хозяин. Больше я тебе ничего не могу сказать, дорогой брат.
    – Выпустил стрелу, не прячь тетиву. Кажется, ты боишься назвать его имя?
    – Да, боюсь. А как мне не бояться? Теперь когда говоришь правду, получаешь не конфету, а пулю в лоб, поэтому я и боюсь лишний раз открыть свой рот, боюсь говорить правду. Раньше я ничего не боялся, открыто выступал на различных собраниях, мог даже погрозить пальцем людям, которые мне не нравились, подвергнуть их деятельность критике, сделать замечание. А теперь я боюсь. – Дипломатично уклонившись от ответа, Афраил достал из левого нагрудного кармана пожелтевшую школьную тетрадь и протянул Джаваду: – На вот. Это плоды моего творчества, когда будет время, прочтёшь. Может, найдешь то, что можно было бы напечатать. Временами, когда есть свободное время, я переношу на бумагу все, что накопилось у меня в душе. Все это от тоски. Я всегда говорю: не я выбрал тоску, она выбрала меня. Я раб своей тоски, ее слуга. Не будет ее, умру и я.
    Джавад Амирханлы взял тетрадь и бросил ее на старый шкаф возле окна.
    Афраил встал и протянул ему руку:
    – Ну, пока. Сейчас настало время, когда нужно нанять почтальона, чтобы сказанное дошло до слуха. Голова наверху, желудок внизу. Низ должен подчиняться верху. А теперь наоборот, верх подчиняется низу. Раньше говорили, что нужно подумать, чтобы что-то сказать, а теперь надо подумать, сказать или не сказать. Вот такие дела, дорогой брат…
    … В конце концов Джаваду Амирханлы ничего не оставалось, как обратиться с просьбой к руководству района. На следующее утро, встав пораньше, он отправился в районный центр. Узнать о том, где именно располагается здание руководства, было делом непростым. На свой вопрос он всегда получал довольно странный ответ:
    «Какое руководство?»
    «Руководители какого крыла?»
    «Какая структура вам нужна, какой отдел ?..»
    Перед большим многоэтажным зданием желтого цвета, построенном в причудливом архитектурном стиле, его встретил вооруженный полицейский.
    – Пожалуйста, я вас слушаю, аксакал…
    – Я… У меня здесь дело…
    – Какое?
    – Хочу приобрести землю.
    – В чем же проблема?..
    – Мне мешают.
    – А кто?
    – Не знаю.
    – Понятно, значит, пришел жаловаться…
    – Нет, я никому не собираюсь жаловаться.
    – Хорошо, подойди к тому окну, запиши свои данные и встань в очередь.
    Из здания исходил какой-то тяжелый зловонный запах.
    Только сейчас он заметил, что перед входом в здание возвышается статуя буйвола, выполненная из желтого гранита, а перед носом быка лежит пучок свежескошенной травы. Душистый запах травы, хоть и немного, приносил с собой аромат свежести и чистоты.
    «Кажется, они еще верят в тотемы», – подумал Джавад Амирханлы. Он подошел к окну, на которое указал полицейский. Здесь уже образовалась очередь. Он хотел было вернуться, но сразу же передумал и решил все-таки записаться.
    – Кто последний?..
    – Я, – откликнулся хриплым голосом бородатый мужчина средних лет.
    – Тогда я после вас…
    Мужчина смерил его удивленным взглядом:
    – После меня стоят еще люди, – сказал он.
    Джавад Амирханлы огляделся по сторонам:
    – А где они?
    Мужчина также огляделся вокруг:
    – «Они»? Кто они?
    – Те, кто стоит за вами…
    – Да, я тебя понял. Многие из них покинули этот мир.
    – А кто умер?
    – Стоящие в очереди за мной…
    Джавад Амирханлы замолчал. Наверное, у этого несчастного не все дома, или же он просто захотел развлечь незнакомца бессмысленной шуткой. Люди с каменным выражением на лицах спокойно наблюдали за ними. Седовласая женщина в черном платке, еле стоящая на ногах, не отводила от него пристального взгляда. Пожилой, чуть сгорбленный мужчина в очках, с тростью в руке, покашливая, сказал:
    – Я стою здесь еще с начала прошлого века.
    Все вокруг слышали, что сказал старик, и Джавад Амирханлы решил, что они сейчас рассмеются. Но никто не смеялся. Бородач, глядя на пожилого мужчину в очках, охрипшим голосом произнес:
    – Ты впереди меня всего на пять лет. Между тобой и мной стоят шестьдесят шесть человек. Из них умерли пятьдесят девять, осталось всего семь. Я точно знаю.
    Мужчина с тростью в руке, покашливая, ответил:
    – Семь – святое число… Дай Бог, в конце концов все образуется.
    Мужчина с бородой, воздев руки к небу, воскликнул:
    – Конечно, все будет хорошо. Я тоже так думаю. Уверен, что придет и моя очередь. Я доволен вниманием со стороны местных властей. Отчаяние – от дьявола.
    Хотя Джавад Амирханлы и предполагал, что все сказанное этими людьми было шуткой, он все же растерялся. У всех на лицах было серьезное, таинственное выражение, и казалось, будто лица их затвердели, превратившись в серые камни. Ему ничего не оставалось, кроме как молчать. Однако стоящие в очереди не только не продвигались вперед, а, казалось, наоборот, старались укрепиться на местах.
    …Через два дня он вновь остановился перед тем самым окошком.
    Некоторые посетители стояли, другие сидели на старых стульях. Среди них находились и его «старые знакомые».
    Седовласая женщина в черном шелковом платке, которую он видел еще два дня назад, медленными шагами подошла к нему и, смерив его долгим внимательным взглядом, тихо сказала:
    – Послушай, ты не Джавад Амирханлы?
    Он растерялся. Сглотнул слюну. «Интересно, откуда она меня знает?» Запинаясь, он тихо ответил:
    – Да, Джавад. Но я не знаю вас…
    Женщина, теребя кончик шелкового платка, сказала:
    – Когда-то мы вместе учились в университете. Я Алия…
    Джавад Амирханлы на мгновение задумался. И действительно, когда-то вместе с ним училась девушка по имени Алия, спокойная, думающая только об учебе студентка. Все годы учебы она почти ни с кем не общалась, в том числе и с Джавадом, и лицо ее почти стерлось из его памяти.
    – Алия… Да, вспомнил. Что ты здесь делаешь? Я думал, что ты родом из другой деревни.
    – Да, это так. Но я вышла замуж в соседнюю деревню.
    – Ну, а где ты работаешь?
    – Нигде. Стою в очереди, чтобы получить работу. Сколько лет прошло…
    Джавад Амирханлы словно провалился в пустоту. То, о чем говорила женщина сейчас, было продолжением разговора, услышанного им два дня назад; Алия повторяла все то же самое, о чем тогда говорили мужчины. Может, это не то место, которое ему нужно? Возможно, сюда не приходят нормальные люди. А может, его с Алией отправили сюда намеренно, посчитав умственно отсталыми.
    – Сколько у тебя детей, Алия?
    – У меня нет семьи и никогда не было.
    Джавад Амирханлы был сбит с толку:
    – Как нет семьи?.. Ведь ты же только что сказала, что вышла замуж…
    – Это так… Но в день свадьбы моего жениха убило током. Так говорят… В одно мгновение он превратился в головешку прямо во дворе. У моего жениха была одинокая старая мать, за которой я ухаживала многие годы. Несколько лет назад она умерла. С тех пор я безработная… Многие из тех, кто учился вместе со мной, давно уже вышли на пенсию. А я вот уже много лет стою здесь в очереди, чтобы получить работу, хотя прекрасно знаю, что не получу ее … Но все же каждый день прихожу сюда. Обещают когда-нибудь дать мне работу. Так они говорят… А ты что здесь делаешь, Джавад? Разве ты не живешь в городе? Наверное, уже вышел на пенсию? Я знаю, что ты стал большим ученым и тебя знают во всем мире.
    «Нет, кажется, с головой у нее все в порядке».
    Джавад Амирханлы немного замялся и процедил сквозь зубы:
    – Я не на пенсии… У меня здесь небольшое дело.
    Словно боясь чего-то, Алия тихо сказала:
    – А ты какой на очереди?
    Джавад Амирханлы растерялся. Что он мог ей ответить? Он и сам не знал, стоит ли в очереди или нет.
    – Очередь? Нет, я прихожу сюда во второй раз. Сначала ознакомлюсь с ситуацией, затем займу очередь.
    – Я могу уступить тебе свою очередь.
    – Нет, спасибо… Не беспокойся.
    – Может, и всей моей жизни не хватит… Я знаю, что они не дадут мне работу, и даже знаю, почему. Но не спрашивай меня ни о чем. Я здесь просто из принципа…
    – Ты поступаешь правильно, Алия. Так и надо. Человек должен всегда и везде бороться за свои права.
    Женщина вновь тихо произнесла:
    – Чтобы записаться в эту очередь, нужно занять другую.
    Джавад Амирханлы пожал плечами:
    – Не понял…
    – Здесь нет ничего непонятного… Чтобы записаться в эту очередь, ты должен встать в очередь вон у того окна. Идем, я тебе покажу.
    Женщина прошла вперед. Джавад Амирханлы поплелся следом за ней. В окне он увидел мужчину, лицо которого было иcпещрено глубокими морщинами:
    – Слушаю вас…
    Алия быстро проговорила:
    – Это Джавад Амирханлы, известный ученый. Наверное, ты слышал о нем. Ему нужно занять очередь, чтобы встать в очередь.
    Мужчина грубым тоном потребовал документы.
    Джавад Амирханлы растерялся:
    – Какие документы?
    Тогда мужчина обратился к женщине:
    – Ты ему объясни, какие здесь нужны документы.
    – Хорошо, объясню, – живо ответила она.
    Когда они отошли в сторону, он вопросительно поглядел на Алию.
    – Ну вот, теперь иди и начинай собирать документы, – сказала она, смерив его внимательным взглядом.
    – Какие документы?
    – Сначала ты должен отправиться в сумасшедший дом.
    – ?
    – Ты, наверное, удивлен…
    – Но я ведь не получаю водительские права…
    – Вот они и говорят…
    – Что?
    – Чтобы получить обычные водительские права, говорят они, нужно принести справку из сумасшедшего дома… А это учреждение государственное… Вдруг у кого-нибудь из стоящих здесь в очереди не все в порядке с головой, и он кого-нибудь убьет. Кто будет нести за это ответственность?..
    – Понимаю… Значит, мне придется пойти в сумасшедший дом?
    – Да. Он находится здесь недалеко, на другой стороне здания. Но только один туда не ходи… Знаешь, почему? Вдруг они на самом деле примут тебя за душевнобольного и поместят в сумасшедший дом. Так как по количеству душевнобольных наш район занимает в стране одно из последних мест, нашему районному руководству делают сверху замечания. Однако по числу смертей мы, например, занимаем одно из первых мест. Я, как математик, веду статистику смертности. Просто так, для себя. Так вот. Так как по количеству психически нездоровых людей мы отстаем от остальных районов, власти стремятся вывести нас на первое место и тут. Когда отправишься в психушку, возьми с собой надежного человека, чтобы он мог поручиться за тебя. Я могла бы поручиться, но боюсь. Знаешь, почему? Не знаешь? Во-первых, я боюсь, что меня, приняв за ненормальную, также поместят в сумасшедший дом. Во-вторых, это может запятнать мое честное имя. Я не замужем, и до сих пор у меня была хорошая репутация. Наш народ любит посплетничать. Увидев меня в компании с тобой, люди подумают: что может быть общего между огнем и ватой? Ведь здесь плохо смотрят на общение между мужчиной и женщиной. Прости, Джавад…
    – Тогда что мне делать, где найти того, кто сможет за меня поручиться?
    Немного подумав, Алия посоветовала:
    – Сунешь деньги в карман стоящему у двери белому халату, и все будет сделано. Уж очень они жадны до денег, ведь им наплевать на честь и совесть.
    Покачав головой, Джавад Амирханлы отправился в сторону, куда ему указала Алия. У двери его встретил толстый, непонятного пола человек с гладким, без единой морщинки лицом и мясистыми, чуть приоткрытыми губами. Достав из кармана деньги, Джавад Амирханлы сунул их в руку непонятному ему существу. Человек тут же спрятал деньги в нагрудный карман халата и вынул оттуда белый лист бумаги. Затем толстым указательным пальцем руки указал ему на одно из открытых окон.
    Вернувшись обратно, он подошел к указанному окну и сунул туда бумагу. Из окна ему передали бумагу желтого цвета. Она была совершенно чистой. В это время к нему подошла Алия и, выхватив из рук бумагу, стала внимательно ее разглядывать, затем поднесла к носу, будто хотела понюхать. Через секунду лицо ее просияло.
    – Тебя записали в эту очередь, чтобы встать в другую.
    «Что все это значит, – подумал Джавад Амирханлы, – разве бывает такая очередь?» Все это напоминало ему ситуации, описанные в комических и абсурдных произведениях литературы.
    Живя в деревне, он все ближе знакомился с происходящими здесь событиями. Порою ему было трудно понять, что происходило в городе. Но здесь…
    Судя по всему, весь этот огромный мир с его разнообразными красками возможно увидеть лишь в небольшой среде.

    ...Наступил вечер. На землю тихо опустилась тьма, которая укрыла все вокруг черным бархатным покрывалом, под которым можно было бы спокойно спрятаться.
    Все чего-то ждали, но только чего, никто не знал. Лица людей были похожи на серые камни. Джаваду Амирханлы казалось, что ноги его стали уходить глубоко в землю, точнее, в глубокую трясину. Он пытался вытащить себя из этого невидимого болота, но кто-то упорно тянул его вниз.
    Было уже поздно, когда он отправился домой. По дороге, махнув рукой, он остановил одну из проезжающих мимо грузовых машин. Машина с ревом остановилась. Водитель был родом из деревни Чапарлыг и хорошо знал своего знаменитого земляка, но в кабине места не было: там сидела женщина с ребенком на руках. Шоферу было неудобно оставить на дороге столь знаменитого земляка, но пригласить его сесть в кузов машины он не решался. Так или иначе, Джаваду Амирханлы удалось убедить шофера, и, пыхтя и охая, он с трудом забрался в кузов, где перевозили кур в картонных ящиках. Временами головы домашних птиц вылезали из круглых отверстий, проделанных в ящиках; заметив человека, птицы хором закудахтали.
    Наконец они добрались до деревни. Темнота, широко раскрыв крылья, словно шепотом пела свою колыбельную песню. Деревня погрузилась в сонное плавание.


































    …Если он и заметил некоторые изменения в своем характере, то точно не мог понять причину этих изменений. Что же с ним случилось? В последнее время он явно начал жить другой, новой жизнью; будто лодка, долгое время спокойно плывшая по течению узкой реки, теперь плыла против течения. Лодка, качаясь из стороны в сторону, часто теряла равновесие, и казалось, что у нее нет возможности повернуть назад, потому что она была длинной, а река узкой. Лодка могла плыть лишь в одну сторону, по заранее определенному направлению. Хотя ей и трудно было плыть против течения, упрямый лодочник не хотел отказываться от своих намерений.
    Руководители научного центра, где работал Джавад Амирханлы, закрывали глаза на все странности, появившиеся в его поведении и характере в последнее время. Ну что они могли посоветовать человеку, который всю жизнь посвятил науке? Никто уже и не верил, что этот уже далеко не молодой ученый сможет написать какой-либо значительный труд. Все уже было написано и сделано. Многие его труды опубликованы за рубежом, он неоднократно выступал на международных конференциях и был удостоен ряда престижных наград и премий. В лаборатории, которой он руководил, работали, в основном, его бывшие ученики. И они тоже закрывали глаза на странное поведение и поступки своего руководителя.
    Джавад Амирханлы жил в своем собственном мире. Он верил, что у него осталось еще много незавершенной работы. Внутренний голос шептал ему, что впереди его ждут великие открытия. В последние месяцы голоса эти становились все громче. Теперь же появились и обладатели самих голосов. Правда, он встретился лишь с одним из них, однако был уверен, что найдет, наконец, ответы на многие вопросы, так долго мучившие его. Встречи с Беяз уносили пожилого мужчину в иной, неведомый ему мир. Он ждал этой встречи почти всю свою жизнь. И каждый раз, когда девушка исчезала, предавался фантастическим, далеким от реальности мечтам.
    Джавад Амирханлы был выдающимся ученым и имел вес в науке. Он был известен как автор целого ряда научных идей. Выдвинутые им идеи вызывали ожесточенные дискуссии среди ученых. Многие из них критиковали его, обвиняя во лжи. Некоторые даже издевались над ним за глаза и при каждом удобном случае, подмигивая друг другу, с усмешкой говорили: «Он совсем постарел, несет всякий бред».
    Основная идея, выдвинутая ученым, состояла в том, что он считал вполне вероятным лечение серьезных заболеваний на расстоянии. Нет, здесь не имелось в виду «лечение» с помощью экстрасенсов и шаманов, речь шла о реальном методе лечения. Джавад Амирханлы считал, что скоро можно будет не только лечить людей на расстоянии, но и заряжать их биологической энергией. Это будет несколько похоже на загрузку информации в мобильные телефоны. Однако каким образом материализовать эту энергию? Ведь в телефоне заранее размещен конкретный механический код, имеются карта памяти и механическая энергия. А как же у людей? Вероятно, в будущем придется размещать датчики в органах людей.
    Многие годы ученого волновал вопрос о перемещении людей, равно как и всех живых существ, из одного места в другое в виде мельчайших частиц. Ведь если с помощью техники можно передавать на большие расстояния изображения на бумаге или снятые на ленту кадры, то почему же невозможно передавать живые клетки?
    На протяжении многих лет Джавада Амирханлы интересовал и другой вопрос. Наступление компьютерных технологий во всех сферах общества ещё больше окрыляло его фантазию. Он готов был погрузиться в глубины идей, недоступных простому разуму. Если какая-либо информация может быть загружена в память компьютера, а затем перенесена на бумагу и ленту, то применение данного процесса по отношению к человеческому мозгу не могло оставаться просто фантазией. Вполне реально, что эта идея в скором времени может быть осуществлена и, возможно, автором этой идеи, а точнее, реализуемой фантазии, будет сам Джавад Амирханлы.
    Да, в последнее время его, как специалиста, больше интересовала природа человеческого мозга.
    Мозг является источником сознания. Это известно даже рядовому обывателю. Однако ученого больше занимали факторы, составляющие это сознание. Мозг – оболочка сознания. Но интересно, может ли существовать сознание вне этой оболочки? Возможно ли добиться развития сознания вне сферы человеческого мозга, в какой-либо неизвестной зоне либо таинственном пространстве? Изучение скрытых возможностей мозга и применение их на практике означало бы новый этап в современной науке.
    Пытаясь найти способ, при помощи которого возможно было бы передавать информацию на любые расстояния, Джавад Амирханлы верил, что настанет день, когда информацию, заложенную в мозге человека, можно будет скопировать и перенести на ленту. Да-да, когда-нибудь, возможно, так оно и будет. Это будет похоже на действие рядового оператора, переносящего на диск, дискету либо карту памяти информацию из компьютера. Однако этот процесс, с первого взгляда казавшийся столь несложным и понятным, будет далеко не простым.
    Джавад Амирханлы превосходно изучил мозговой аппарат человека. Ему было известно, что в коре головного мозга находится около ста миллиардов нервных клеток. Каждый нейрон он считал за звезду и не сомневался, что между звездами на небе и «звездами» в коре головного мозга имеется какая-то связь. По примерным подсчетам астрономов, количество звезд во Вселенной в два раза больше количества «звезд» в коре головного мозга, то есть, их примерно около двухсот миллиардов. Джавад Амирханлы относился к этим подсчетам скептически. В конце концов он пришёл к следующему выводу: количество нейронов в мозге человека должно совпадать с количеством звёзд во Вселенной, то есть количество в обоих мирах должно составлять величину в сто миллиардов. Исходя из этой логики, он полагал, что число людей, проживающих на земле, может возрасти в десять раз; вернее, для проживания здесь ста миллиардов людей имеются все природные условия и возможности.
    Почему же он так думал? Ученый не случайно пришёл к выводу, что имеются неограниченные связи между: а) человеческим мозгом, b) человеческим потомством, составляющим это общество и c) Вселенной, отражающей в себе бесконечность. Он выдвинул идею существования данных связей в различных плоскостях и пространствах, исходя из собственной конкретной экономии и анализа. Человеческий мозг обладает системой, гармонирующей с «мозгом» Вселенной, то есть в каждом мозге мигает столько же «звёзд», сколько и во Вселенной. Каждая звезда является нейроном, а каждый нейрон – звездой. Таким образом, количество нейронов в мозге человека, количество людей в мире и количество звёзд во Вселенной является абсолютно одинаковым; этот мир вовсе не состоит из бессистемного хаоса, как полагают многие; во Вселенной присутствуют нерушимая гармония и порядок, и, вполне вероятно, что главной задачей человека является осознание этой закономерности.
    Джавад Амирханлы уверял, что мозг человека состоит не только из обыкновенной материи и плоти. Мозг является как бы площадкой, где пространство и время существуют совместно. В мире существует множество предметов и феноменов, оживляющих пространство. Все, начиная от мелких песчинок и заканчивая огромными планетами, своим существованием представляют это пространство. Однако существование времени является несколько иным; в этом мире, даже во всей Вселенной, единственным феноменом, выражающим существование Вселенной, является человеческий мозг, вернее, человеческая память. Если память отсутствует, то как можно говорить о времени? Память является вместилищем времени. Мозг похож на взлётную полосу, и все мысли, а также память, возникают именно там. Вполне вероятно, что это является идеалистичным, а также субъективным взглядом, далёким от практической науки; однако Джавад Амирханлы не желал отступать от своей позиции. Он полагал, что, несмотря на то, что мозг является единственной сферой, где пересекаются пространство и время, здесь протекают противоречивые процессы, ещё не известные науке, так же, как и то, что человеческий мозг, как определённая модель, отображает в себе не только признаки планеты Земля, но и признаки Вселенной и Галактики. Все планеты на самом деле являются уменьшенной копией человеческого мозга.
    В уме и памяти живут, по крайней мере, все принадлежащие природе признаки и качества. Чего там только нет – в человеческом мозгу, точнее, в человеческой памяти: горы и долины, океаны и пустыни, скалы и пещеры; там дуют ветры и гремят грозы, шумят реки и моря, сверкают молнии. Всё это – вечная информация, передаваемая людьми из поколения в поколение. Когда люди становятся старше, эта закодированная, скрытая информация постепенно выходит на поверхность, побуждая людей к тем или иным действиям. Этим подстрекающим данным в памяти присуще непостоянство, как стрелке компаса; некоторые из них побуждают человека служить добру, другие – злу. Именно по этой причине грань между становлением человека героем или преступником очень тонка, тоньше бумаги. Это несколько похоже на то, в чьих руках находится острый нож: в руках преступника нож может оборвать чью-то жизнь, но в руках хирурга, спасающего чью-то жизнь, он может совершить чудо.
    От человека часто не зависит, в какой «лагерь» он попадет; там, где царствует зло, люди, как правило, идут вперед, перешагивая через других и разрушая все на своем пути; но там, где преобладает добро, люди думают о том, как бы сделать побольше добра.
    Мозг нормального человека имеет врожденную способность к анализу и синтезу, именно поэтому ученый верил в возможность копирования человеческой памяти. Он считал, что наступило время, когда с помощью современных технологий можно будет переносить человеческую память на диски. Это будет похоже на передачу записей и информации с памяти компьютера на диски, что является очевидным и простым процессом для каждого современного человека. Но каким же образом можно внедриться в такой сложный орган, как мозг человека, как получить имеющуюся в нём бесконечную информацию, какими техническими методами перенести эти данные на искусственный аппарат памяти? Одним словом, как материализовать данные, имеющиеся в мозгу?
    Хотя ученый пока что разрабатывал лишь теоретические основы переноса глобальных данных памяти на карту памяти механическим способом, но он ни на секунду не сомневался в достижении практического решения данного процесса. Однако «материализация памяти», с другой стороны, могла бы привести к непредсказуемым последствиям. Каким бы это ни было величайшим открытием, его ужасные последствия возможно вообразить и сейчас.
    К какой несовершенной стадии могло бы привести людей и в целом все человечество это открытие, и что могло произойти за это время? Дело в том, что человеческая память не носит механического либо статического характера, она действует как логическая система биологических и социальных отношений. Не существует человека за пределами памяти, так же, как не существует памяти вне человека.
    Что же в таком случае передача памяти могла бы дать людям? Как бы восприняли это открытие те, кто постоянно помышляет о причинении кому-то вреда? О том, чтобы подставить ножку ближнему или же устроить ему ловушку?
    После получения «копии памяти» или же, другими словами, её «электронной версии» станет известна вся подноготная каждого индивидуума. И тогда как в открытой книге будут раскрыты страшные планы, которые преступники вынашивали в голове в течение многих лет, зависть и ловушки коварных друзей, построенные на обмане отношения супругов. И сколько ещё обманов, имитированных под правду, разрушили бы эти дискеты. Сколько было бы выявлено измен, скрытых под маской любви. Раскрылись бы взаимные волчьи чувства людей, называющих себя друзьями.
    Новое открытие раскрыло бы тайные намерения глав государств и политических деятелей, которые хотят видеть людей не в качестве личностей, а в качестве рабов. Выявление секретов памяти будет чем-то похоже на выяснение правды из «чёрного ящика» самолёта, попавшего в катастрофу…
    И, наконец, человеку, погрязшему в болоте лжи и фальсификаций, останется совсем немного, чтобы вырваться в свободную среду.
    Тогда станет ясным, что представляет собой каждый человек, и Джавад Амирханлы, как ученый, искренне верил в это.
    Однако в глубине души он был несколько встревожен: если однажды он сможет реализовать свои теоретические гипотезы, то и в его личной жизни может произойти трагедия. Ведь это открытие нанесет смертельный удар по всякого рода фальсификациям. Волей-неволей, и ему придется вспомнить отношения со своей женой Атигой, которые за последнее время перешли в новую «плоскость». Эти отношения были не такими уж ровными, как казалось на первый взгляд. Так или иначе, Джавад Амирханлы играл роль, выказывая «искреннюю любовь» к тяжелобольной жене, что было также своего рода фальсификацией. Он уже давно не испытывал к ней прежних чувств. В его сердце поселилось иное чувство – чувство милосердия. Теперь он не любил, а просто жалел ее. И если однажды все его тайные желания и мысли будут перенесены на ленту и попадут в руки жены, то жизнь его перевернется с ног на голову. Со всеми своими тайными желаниями и мечтами он будет выглядеть в ее глазах полным ничтожеством, и это самое меньшее, что может с ним произойти.












    «Не думайте о плохом, потому что однажды ваши мрачные мысли станут реальностью.
    Не раскрывайте объятия лжи, ибо однажды ложь, словно змея, опутает вас с ног до головы.
    Знайте, что совершенные вами преступления однажды будут прочитаны на вашем лице.
    И все это произойдёт до так называемого Судного дня».




















    Мысли, приходящие ему на ум, он часто произносил громко, чуть ли не крича. Он хотел, чтобы люди услышали его, но все это слышал лишь он один. Не только простые обыватели, но и коллеги не понимали и не хотели понимать его. Когда-то в их глазах он был талантливым ученым, сейчас же они считали его маргиналом, постепенно сходящим с ума, кем-то вроде юродивого. Однако некоторые коллеги, работающие с ним в одной лаборатории, любили и уважали его.
    На самом деле и отношение Джавада Амирханлы к своим коллегам было далеко не однозначным. В последние годы он стал свидетелем того, как в научной среде, словно полчища насекомых, расплодились бездарные и нахальные люди, желающие любыми способами получить ученую степень. В большинстве случаев это были высокопоставленные чиновники, часто использовавшие едва сводящих концы с концами ученых, которые за денежное вознаграждение писали за них увесистые диссертации и научные статьи.
    Джавад Амирханлы знал, что у каждой научной работы есть своя определенная «цена», и относился к этому крайне отрицательно. Но бороться с людьми, занимающими высокие посты в государстве, обладающими властью и порою имеющими в кармане мандат депутата, считал делом бесполезным; для них писали диссертации уже не отдельные представители науки, а целая армия ученых, среди которых было немало и его бывших учеников. Прежде он выражал резкий протест против такого рода деятельности, но впоследствии, поняв всю бессмысленность этой борьбы, предпочел молчать. Истинные ученые писали за чиновников научные труды и статьи. Имён в науке становилось все больше, а она топталась на месте и не развивалась. Аппетит чиновников все возрастал; не ограничиваясь лишь учеными степенями, они требовали все больше и больше орденов, медалей и почётных званий. Наука попала в положение вымирающих динозавров, и теперь лженаука участвовала в похоронах истинной науки.
    Хотя ученый и оплакивал науку, он по-прежнему не собирался сворачивать с избранного пути. Но, похоже, этот путь уносил его в какой-то неизвестный, загадочный мир. Каждый день, каждый час Джавад Амирханлы вел внутренний монолог с самим собой. Здесь, в деревне, вдали от суеты и шума, он восстанавливал свои силы и энергию, потерянные в городе. Здесь он планировал заново построить свою жизнь.
    Живя в старом, полуразвалившемся доме, он радовался тому, что теперь не слышит и не видит расплодившихся в последнее время, словно грибы после дождя, высокомерных политиков и болтливых ученых, преподающих всем уроки нравственности, писателей и поэтов, закрывающих на все глаза и воспевающих власть предержащих, певцов и актеров, ведущих безнравственный образ жизни и создающих новые семьи чуть ли не каждый день, физиономии невежественных и продажных чиновников, имеющих высокопоставленных покровителей. А дело было в том, что в его доме не было ни радио, ни телевизора.




















    ...Он встал, быстро оделся и вышел во двор. Поглядел вдаль. Ему показалось, что кто-то оттуда, с гор, зовет его. Бог знает, может, это был его собственный голос. Ему вдруг страстно захотелось подняться на вершины гор, побродить по долинам и ущельям, побывать в пещере Бузлаг, посетить места, где он еще не был.
    Как только солнце золотыми красками начало разрисовывать горизонт, он уже был возле леса. Быстрыми шагами он перешел овраг, взял направление к вершине горы, шел, сам удивляясь своей ловкости и силе. Временами он останавливался, чтобы полюбоваться окружающим его великолепным пейзажем.
    Откуда-то доносились заунывные протяжные звуки. Это журчала вода. Затем он уловил знакомый запах – запах воды. «Боже, – подумал он, – вода не только звучит, но и имеет запах». Наклонившись, он жадно стал пить воду из ручья; увидев в воде знакомое отражение седого, уже немолодого человека, невольно ужаснулся. Он вспомнил, как когда-то давно пил воду из этого источника, и тогда с зеркальной поверхности воды на него глядел молодой, жизнерадостный парень. Вода, несмотря ни на что, мирно продолжала свое течение, давно уже позабыв о нем.
    «Ты, наверное, уже не помнишь меня, ручей. Правда, я тоже забыл о тебе и только сейчас вспомнил, что ты существуешь. Меня не узнает даже дерево, стоящее над тобой, словно стражник. Оно также забыло о прошлом, как и скалы вокруг, как и облака, задевающие вершины этих скал. Я чувствую себя здесь одиноким и никому не нужным. Нет, я не упрекаю ни тебя, ни это дерево, ни эти облака и скалы в том, что вы не помните меня, ведь наши встречи были мимолетны. Я уехал отсюда, еще будучи подростком. Сколько же лет прошло…
    Когда-то, покинув эти места, я стал жить другой жизнью. Когда человек молод, ему все интересно, жизнь кажется удивительной и прекрасной. И порою даже тяжелые трагедии воспринимаются им как что-то таинственное и прекрасное. Но проходят годы, большая часть жизни уже осталась позади, и человек начинает смотреть на жизнь другими глазами. И тогда даже самые прекрасные мгновения не могут согреть его душу, он начинает понимать, что жизнь драматична хотя бы потому, что кончается смертью. И чтобы как-то утешить себя, люди придумали торжества и праздники.
    Долгие годы я жил вдали от этих гор, деревьев и источников. И даже облака, плывущие сейчас по небу, отличаются от тех, которые я видел раньше. Нет, я не утверждаю, что все, что видел и чувствовал человек раньше, кажется ему более привлекательным и прекрасным. Мне просто кажется, что в каждом возрасте человек смотрит на вещи, окружающие его, по-разному. Время меняет многое и даже, возможно, все вокруг. Теперь мир мне представляется более загадочным, чем прежде. А что же люди?.. Больше всего меня огорчает то, что многие из них невежественны, они не прилагают ни малейших усилий для того, чтобы постигнуть смысл своей жизни. Конечно, я знаю, что порою невозможно понять даже самые заурядные события, происходящие в мире. Но почему бы не постараться, как считаешь?
    Я всегда хотел быть таким же прозрачным и чистым, как ты, родник. Я хотел бы вливаться в сердца людей, как твои мелодии, родник. Но ты существуешь вот уже тысячи лет, оживляя собой природу, а моя жизнь, как мне кажется, до сих пор была пустой и никчемной».
    Прозрачный, как слеза, ручей, словно услышав его, заговорил: «Твоя жизнь была не напрасной, Джавад. Ты всегда был прозрачным и чистым, как вода. Твоя светлая, прекрасная душа привела тебя сюда. Я долго ждал тебя, Джавад. Ждали тебя и эти горы, которые ты видел во сне. Многие годы они наблюдали за тобой, росли вместе с тобой, гордились твоими успехами. Ты опора для них, а они для тебя. Пока существуют горы и я, будешь существовать и ты. Почему ты горюешь, Джавад? Пусть мои мелодии всегда звучат в тебе. И в этих мелодиях ты почувствуешь величие и бессмертие земли и неба. Эй, ты слышишь меня, Джавад?»
    Джавад Амирханлы ясно слышал жалобный голос ручья, мирно текущего вдоль луга. Он был уверен, что и ручей слышит его. Ему казалось, будто он шагнул в далекое прошлое. Тронутый до глубины души, он поприветствовал деревья, травы и камни, и они с шумом ответили на его приветствие. Человек слышал природу, а она его. Он словно слился с ней, стал ее частью.
    Когда он взобрался наверх, солнце уже стояло посередине неба.
    … Пещера находилась где-то поблизости, был уверен он. Воспоминания из детства, и то, о чем ему недавно рассказала Беяз, должны были привести его прямо на «место действия». Порою его охватывал страх, но у него не возникало ни малейшего желания повернуть назад.
    На небе появились облака. Задевая друг друга, они неслись по небу, словно куда-то спешили.
    Чувства, сжигающие его изнутри, да облака, плывущие по небу, привели его к пещере. Он и сам не понял, как по извилистым тропам смог взобраться на вершину горы, окруженную высокими острыми скалами. Здесь находилась пещера, которую в последнее время он видел во сне… Бузлаг...
    Вокруг было таинственно тихо.
    Сидя на одной из скал, Джавад Амирханлы прислушивался к тишине. Однако птицы, временами пролетающие над его головой, а также ящерицы, снующие по серым камням, словно вырывали его из мертвой тишины и возвращали в шумный мир. Он огляделся по сторонам. Место это находилось довольно далеко от деревни, и вокруг не было ни единой души. Внизу расстилался густо-зеленый ковер леса, за ним раскинулась широкая долина. Затем вновь тянулся огромный темный лес и широкий зеленый луг. Он взглянул вверх и увидел над собой бескрайнее синее небо.
    Солнце еще не успело закатиться за горизонт.
    Нагнувшись, Джавад Амирханлы, сам не зная почему, приложил ухо к холодной серо-мшистой скале. Прислушавшись, он будто ясно услышал шум большого многолюдного города. «Может, все это мне кажется?» – думал он, оставаясь в таком положении еще некоторое время. Гул, идущий из-под холодных тяжелых скал, постепенно превращался в старинную, знакомую ему мелодию. И он крепко заснул под эту мелодию, такую родную ему и близкую, продолжая слышать ее во сне. Под тяжелый ритм музыки шли люди с медным цветом кожи, с проступающим на лбу потом, погоняя крепких и сильных буйволов на недавно вспаханные и засеянные поля. Картина эта была хорошо знакома ему еще с детства. И даже музыка, которая звучала сейчас, еще тогда прочно укоренилась в его памяти. Вскоре буйволы, встав на задние ноги, стали танцевать, как люди. Рога их, касаясь друг друга, разбрасывали вокруг искры.
    Когда он открыл глаза, было уже темно. Он и не заметил, как зашло солнце. Было очень холодно. Вдали сверкнула молния. Временами огненные, сверкающие в небе поперечные полосы озаряли все вокруг ярким светом. Внезапно он вспомнил свой недавний сон; танцующие буйволы, разбрасывающие вокруг искры, теперь словно переместились в небо. Ему стало холодно, и он решил вернуться в деревню. В этих местах водились хищники, о которых он слышал еще в детстве, и нужно было торопиться. Еще немного, и ему будет трудно найти дорогу.
    Пещера теперь стала похожа на дракона, который появился среди скал, словно из страшных сказок, и злобно скрежетал зубами. Вскоре ему послышался чей-то голос. Остановившись, он внимательно прислушался. Кто-то издалека окликнул его по имени. Постепенно голос стал приближаться.
    Сначала послышался гул. Затем раздались шорох и приглушенный топот ног. И в это мгновение во тьме что-то сверкнуло, похожее на светлячка.
    Взошла луна. Внезапно он заметил, как от луны словно отломился кусок и упал на землю. Мужчина невольно закрыл глаза. Может, он еще не проснулся, и все это является сном во сне. Однако в том, что на небе взошла луна, у него не было никаких сомнений.
    … Открыв глаза, он чуть не вскрикнул от удивления: перед ним, словно белое изваяние, стояла Беяз и внимательно наблюдала за ним. При свете луны лицо ее было особенно таинственным и прекрасным.
    Девушка, как и раньше, возникла из ниоткуда. Но теперь она предстала перед ним не на балконе его квартиры, а на одной из скал. В руках она по-прежнему держала серебряную веточку.
    – Здравствуй, Джавад-бей… – тихо произнесла она.
    – Здравствуй…
    – Я знала, что рано или поздно ты придешь сюда, – сказала она, а затем спросила: – Ты не устал, Джавад-бей?
    – Нет…
    Они еще долго молча глядели друг на друга. Беяз смотрела на него с загадочным выражением лица, будто хотела о чем-то спросить … На ее безмолвные вопросы он отвечал молчанием. Мужчина чувствовал, что сейчас ему предстоит знакомство с каким-то удивительным, таинственным миром, о котором никто не должен был знать. Язык не имеет права разбалтывать то, что видят глаза. Конечно, язык дан человеку для того, чтобы говорить правду. Однако часто трагедии возникают тогда, когда на поверхность всплывает не ложь, а именно правда. Истина должна стать известна лишь тогда, когда придет ее время. А иначе она подобна не вовремя прокукарекавшему петуху. Ведь всем известна дальнейшая участь такого петуха… Не следует торопиться, надо терпеливо выждать момент, чтобы сказать правду.
    Будучи нетерпеливым по своей натуре, сейчас Джавад Амирханлы упорно молчал, находясь под пристальным и таинственным взглядом девушки. Этим он давал ей понять, что ни о чем не собирается ее расспрашивать. Кажется, Беяз хорошо понимала его. На серьезном лице девушки появилась светлая улыбка.
    Стояла пасмурная погода, и было трудно понять, утро сейчас или вечер. Вокруг щебетали птицы и прыгала саранча.
    Девушка, взглядом приглашая его следовать за ней, уверенно прошла вперед. Он покорно последовал за ней. Теперь они понимали друг друга без слов.
    Словно дракон, пещера раскрыла перед ними свою огромную пасть.
    Остановившись у входа, Беяз осторожно осмотрелась, затем, глядя на серое небо, стала что-то шептать про себя, словно молилась. Джавад Амирханлы в нерешительности застыл на месте. Будто почувствовав это, девушка холодным, решительным взглядом снова приказала ему идти следом за ней. И ему ничего не оставалось, как выполнить ее приказ.
    Веточка в руках девушки вначале излучала тусклый свет, затем постепенно стала разгораться и, словно превратившись в яркий факел, осветила все вокруг.
    Но, несмотря на яркий свет, впереди их ждала глубокая страшная пропасть, напоминающая огромный котел, крышку которого открыли и отбросили куда-то в сторону; и туда, в эту черную дыру, одновременно могли проникнуть несколько человек.
    – Мы должны спуститься вниз, Джавад-бей. Бузлаг находится там, в глубине этой пропасти, но надо быть осторожнее.
    «Значит, люди из близлежащих деревень, чтобы добыть лед, спускались именно сюда», – подумал он.
    На одном из выступов скалы, похожих на большие сосульки, висела прочная веревка.
    – Джавад-бей, – сказала Беяз, – видишь ту веревку, привязанную одним концом к выступу скалы, покрепче обвяжись другим ее концом вокруг пояса. По-другому спуститься в пещеру невозможно.
    «Интересно, а как же спустится в эту глубокую пещеру сама Беяз?»
    Девушка, как будто прочитав его мысли, тихо сказала:
    – За меня не беспокойся, Джавад-бей, потихоньку спускайся вниз. Да, не забудь развести руки в стороны, чтобы сохранить равновесие.
    «Что же мне теперь делать? – испугался он. – Как же я спущусь вниз…»
    Девушка тут же пришла ему на помощь:
    – Я буду постепенно спускать тебя, когда веревка провиснет, я пойму, что ты добрался до цели. Затем скажу, что делать дальше. Ну, живо, Джавад-бей.
    Обвязавшись веревкой вокруг пояса, Джавад Амирханлы подошел к пещере и посмотрел вниз. От страха у него закружилась голова и потемнело в глазах.
    Опустив туда ноги, он махнул рукой. Девушка, нагнувшись, крепко пожала ему руку и отошла в сторону. Затем ослабила веревку, и он, согласно ее инструкции, развел руки в стороны и стал спускаться медленно вниз, нащупывая ногами выступы в стенах пещеры. Порою, встречая на своем пути небольшие углубления, он осторожно вставлял туда носки ног, чтобы немного передохнуть. Его разведенные в стороны руки то и дело касались льда, и несколько раз он, чтобы утолить жажду, прикладывал к сухим губам лед, приставший к ладоням.
    Когда его ноги коснулись твердой поверхности, он немного успокоился.
    Внезапно голос Беяз будто эхом отозвался в пустоте:
    – Не развязывай пока веревку, Джавад-бей. Иди направо. Да, вот так. А теперь спустись немного по лестнице.
    Однако это «немного» оказалось не так уж близко.
    Он не смог точно определить, какое расстояние уже преодолел. Ему казалось, будто его ноги пригвоздили к полу. И в этот момент вновь перед ним появилась Беяз. Он удивился: «Как же она добралась сюда? Скорее всего, каким-то другим, более коротким путем…»
    Он не мог понять, на чем стоит, на холодном граните или на ледяном полу.
    Частички света, отражаясь на гладких ледяных стенах пещеры, мерцали, словно светлячки.
    «Зачем она привела меня сюда и с какой целью? – думал он. – Хорошо, допустим, что она живет в этой пещере, но что здесь делаю я? Кажется, мы еще не добрались до цели, ведь она говорила: «Потом скажу, что тебе делать дальше». Что скажет, когда скажет? Я, кажется, попал в другое измерение…» Лицо девушки стало видно совершенно отчетливо. «Интересно, откуда сюда проникает свет? – продолжал размышлять он, – ведь здесь, как в могиле, все наглухо закрыто».
    – Джавад-бей, ваши люди добывали лед вон там и доставляли больным людям, – указала она рукой наверх. – Он бывает там круглый год и даже в середине лета. Это верхний слой льда.
    – А здесь?.. – спросил он ее.
    Девушка улыбнулась:
    – Сейчас мы находимся на среднем слое льда.
    – А что же находится внизу?
    – Внизу находится нижний слой льда. Не волнуйся, мы и туда спустимся.
    Джавад Амирханлы вдруг задрожал, словно внутри него подул резкий ледяной ветер.
    – Теперь мы должны пройти немного вперед, – приказным тоном сказала она, и он молча последовал за ней.
    Свет, освещающий, словно прожектором, лицо Беяз, внезапно исчез, и пещера погрузилась во тьму. Он остановился, не осмеливаясь идти дальше.
    – Джавад-бей, не двигайся с места, сейчас вокруг твоего пояса обвяжется веревка… – раздался из темноты голос девушки.
    – Но я ничего не вижу.
    – Ничего. Зато я вижу тебя. Подними руки.
    Джавад Амирханлы автоматически развел руки в стороны, затем поднял вверх.
    Вдруг девушка громко засвистела, будто окликая кого-то. Издаваемые ею звуки были похожи на крики дикой птицы. Вблизи послышался какой-то шорох.
    Чувствуя на теле холод от прикосновения холодной, как лед, веревки, он не решался спросить девушку о том, что ему делать дальше. Хотя в темноте веревки было почти не видно, она изредка мерцала, словно ее покрыли фосфором. Возможно, с помощью этой прочной веревки переносили на большие расстояния тяжелые грузы.
    Веревка, которая сама по себе обвилась вокруг его пояса, постепенно стала набухать, словно толстая кишка животного. Чем дальше, тем плотнее она сжималась вокруг талии, а затем обмотала его с ног до груди. Теперь он не мог даже пошевелиться. Мужчина был уверен, что девушка была здесь ни при чем. Однако чьи-то невидимые руки, прочно связав веревкой, пытались вырвать его, словно дерево, с корнем, и перенести подальше от этих мест.
    В темноте вновь раздался дикий свист. Несомненно, это был еще один сигнал, данный кому-то Беяз.
    Внезапно веревка зашевелилась и, медленно разматываясь, стала тянуть его дальше вниз, в черную бездонную пропасть. У него не было сил ни сопротивляться, ни о чем-либо думать. Находясь в невесомости, он чувствовал, как веревка постепенно разматывается. Стало страшно, казалось, что он падает в огромную зияющую пустоту. Через некоторое время он немного успокоился, но все же боялся, что конец веревки вот-вот закончится, и он, так и не достигнув цели, кувырком полетит на дно пропасти. И тогда никто не сможет помочь ему выбраться из этого кромешного ада.
    От Беяз не было никаких вестей.
    Джаваду Амирханлы вновь стало страшно. Крепко ухватившись за веревку, он ощутил, как под его пальцами словно пульсировало живое существо. Тугая крепкая веревка вдруг стала мягкой, как шелк. Он провел по ней рукой, и она, вновь туго натянувшись, набухла и словно превратилась в высокое крепкое дерево.
    – Джавад-бей, не беспокойтесь, мы почти добрались, – раздался голос Беяз. Но в темноте ее не было видно. Видимо, она наблюдала за ним откуда-то со стороны.
    «Почти добрались… Интересно, куда же она приведет меня?»
    Джавад Амирханлы молчал. Сейчас ему не хотелось задавать ей вопросы. Закрыв глаза, он глубоко задумался. Что же он ищет здесь? Все, что происходит с ним в последнее время, реально или является плодом его воображения? Быть может, в этом мире и вправду существуют такие загадочные существа, как чудовища, демоны и ведьмы, и все это козни этих невидимых глазу существ? Но в чем его вина? Может, природа за что-то мстит ему? Но за что? Может, его подвергли такому наказанию за его сомнительные идеи?
    Ведь в последние годы он много думал о перемещении человеческого сознания, о возможности трансплантации, словно человеческих органов, идей и мыслей, и даже провел в этом направлении ряд опытов. Однако глубоко подсознательно он и сам не верил в счастливый конец таких экспериментов.
    Ученые уже давно вмешались в важнейший орган человеческого организма – головной мозг, и даже проводили опыты по его пересадке. Но возможно ли перенести сознание и память?… До настоящего времени это происходило лишь в фантастических романах. Однако впервые об этом заговорил в своих научных статьях именно Джавад Амирханлы.
    Многие ученые, работающие вместе с ним в институте, принимали его идею, в лучшем случае, лишь как гипотезу. Однако были и те, кто считал все это бредом, называя его за глаза сумасшедшим.
    В своих последних исследованиях Джавад Амирханлы пришел к выводу, что нейроны головного мозга в конкретном пространстве не функционируют в хаотичном порядке; здесь, безусловно, должна присутствовать единая система. Другими словами, нарушение нейронной системы в коре головного мозга может привести к нарушению функционирования мозга, точнее сказать, человеческого сознания.
    Помимо научно-теоретической стороны, в последние годы Джавад Амирханлы стал свидетелем того, как в сознании некоторых людей, среди которых было и немало ученых, произошли резкие изменения. Многие принимали их либо за сумасшедших, либо за умственно отсталых, тогда как ученый считал, что только ограниченные и невежественные люди могут называть таких людей больными, в то время как они, никому не причиняя вреда, спокойно живут в своем собственном мире. Просто эти люди изменили свое мышление, словно стрелка компаса, поменявшая направление. Они думают не так, как все остальные. Почему же общество часто отвергает таких людей? По мнению большинства, все должны думать и говорить одинаково. Однако люди, мыслящие стереотипно и шаблонно, вызывали у ученого лишь чувство отвращения.
    Он блуждал в темноте своих мыслей, и внезапно в его голове промелькнула светлая полоса, которая наполнила его изнутри ярким светом. И он, казалось бы, нашел ответы на многие вопросы.
    Дело в том, что после каждой встречи с Беяз он испытывал определенный шок: когда девушка исчезала, то есть внезапно «улетала», на «взлетной площадке» еще некоторое время будто что-то оставалось; правда, затем это «что-то» исчезало, как и сама девушка. Появлялась она, словно вихрь, так же неожиданно, как и исчезала. И тогда перед ним, словно из мелких песчинок, образовывался небольшой холмик, который затем мгновенно превращался в живое существо из плоти и крови. Выходит, что Беяз могла перемещаться с места на место, распадаясь на мелкие песчинки, а затем благодаря какой-то волшебной силе песчинки эти, мгновенно собираясь в единое целое, превращались в живое существо. И в том, что все это происходило на самом деле, не было никаких сомнений.
    – Добрались… – вдруг послышался ему голос Беяз.
    Чувствуя под ногами твердую поверхность, Джавад Амирханлы невольно открыл глаза. Под ногами расстилалась огромная, словно ковер, светлая поляна. Однако девушки здесь не было.
    Мысли его словно материализовались, и перед ним в одно мгновение предстала Беяз. Словно окаменев, Джавад Амирханлы боялся пошевельнуться и даже не заметил, как развязалась веревка, так долго стягивавшая его тело.
    Глядя на него, девушка мило улыбалась. Однако у него не было сил говорить, и он удивленно смотрел на нее. Кажется, еще немного, и он получит ответ на свой вопрос: как и под воздействием каких сил тело человека, распадаясь на мелкие частицы, может перемещаться в пространстве, а затем вновь принимать свою прежнюю форму? Интересно, известна ли эта тайна самой девушке? Если живой организм может перемещаться в пространстве в виде мельчайших частиц, то почему бы не применить это относительно сознания, то есть копирования человеческой памяти? Почему бы не научиться читать чужие мысли?
    Девушка, размахивая в воздухе серебристой веточкой, прошла вперед.
    – Идем, – приказала она ему.
    Впереди проходил темный туннель. Джавад Амирханлы огляделся вокруг. Ноги точно онемели. Взяв себя в руки, он сделал шаг вперед. Внезапно «веревка», валявшаяся на полу, зашевелилась. Но это была уже не веревка, а огромная страшная змея! Змея шипела и извивалась, затем, распрямившись во всю длину, раскрыла свою пасть, и ее раздвоенный язык заблестел в воздухе, словно острая серебряная стрела.
    Джавад Амирханлы еле сдержался, чтобы не закричать. Однако Беяз словно не замечала присутствия змеи или же не придавала этому никакого значения.
    Дойдя до туннеля, они остановились. Девушка вдруг резко обернулась и внимательно посмотрела ему в лицо. «Интересно, что она хочет этим сказать?» – подумал он, по-прежнему не говоря ни слова.
    Беяз вошла в туннель первой. Он молча шел следом за ней. Туннель был достаточно широкий, со ступеньками внутри. Сверкающие, словно мрамор, ступеньки были сделаны из крупных и мелких кусков льда. Кто знает, может, эти ступеньки когда-то были каменными, но со временем покрылись толстым слоем льда. Джавад Амирханлы шел осторожно, боясь поскользнуться и упасть лицом вниз. Несколько раз, споткнувшись, он едва не потерял равновесие. И тогда невольно протягивал вперед руку и осторожно дотрагивался до руки девушки, такой же гладкой и скользкой, как ступеньки в этом ледяном царстве. Когда он дотрагивался до нее, по телу его словно пробегал электрический ток. Но самым удивительным было то, что ее изящная рука была не холодной, а совершенно теплой.
    За все то время, что они шли по туннелю, он так и не смог определить: поднимаются ли они по ступенькам вверх или спускаются вниз.
    Наконец ледяные ступеньки привели их в широкий зал.
    Беяз с веточкой в руке уверенным шагом прошла вперед и подошла к свисающим со стены ледяным сосулькам, которые оказались настоящей люстрой. В одно мгновение все вокруг озарилось ослепительно белым светом. Первое, что привлекло его внимание – это деревья, которые он узнал сразу же. Одно из них росло на балконе его городской квартиры.
    Медленным, внимательным взглядом он обвел все вокруг. Бузлаг был похож на огромный дворец, стены, потолок и пол которого словно были облицованы белым сверкающим мрамором. Только сейчас ученый заметил, что вдоль стен были расставлены ледяные кресла, в которых неподвижно сидели люди, похожие на ледяные скульптуры. Вполне вероятно, что люди, сидящие в креслах, либо погрузились в сон, либо уже давно были мертвы.
    Ему стало страшно. Ком подкатил к горлу.
    Девушка вдруг рассмеялась, глядя ему прямо в глаза. «Интересно, – думал он, – зачем она пригласила меня сюда? На самом ли деле здесь живут снежные люди, и есть ли хозяин в этом ледяном царстве?»
    Судя по всему, все это было сном. И этот сон в последнее время приносил ему все новые и новые сюрпризы. Но, с другой стороны, все это было похоже и на правду.
    – Ты дрожишь? – спросила его девушка.
    Сам не понимая, холодно ему или нет, он машинально ответил:
    – Нет…
    Издалека послышался монотонный гул. Казалось, будто где-то распиливали дерево. Девушка, заметив недоумение на лице мужчины, пояснила:
    – На улице началась гроза.
    «Значит, все, что находится за пределами этого мира, считается у них «улицей»… Интересно, бывает ли здесь гроза или снег? Нет, этого не может быть! Здесь ведь закрытое место. Хорошо, но откуда возник сам Бузлаг? «Началась гроза». «Пусть начинается…»
    Нагнувшись, он взглянул на ледяной пол, затем на свои брюки и пиджак. Одежда покрылась инеем, и казалось, будто его закутали в белый саван.
    «Если этот сон продлится дольше, я и сам скоро превращусь в одну из сидящих в кресле ледяных скульптур», – подумал он. Вопросительным, полным тревоги взглядом он посмотрел на девушку. Казалось, что она прочитала его мысли. Весело смеясь, словно озорной ребенок, она закружилась на месте.
    Джавад Амирханлы удивился: «Что это с ней? Умом, что ли, тронулась?»
    Кажется, девушка действительно умела читать мысли. Нахмурив брови, она уверенным шагом прошла вперед, вглубь пещеры. И ему ничего не оставалось, как последовать за ней. Они долго шли по бесконечному длинному коридору. Вокруг было тихо, и только мягкие шаги двух людей нарушали тишину. Беяз шла впереди, он вяло плелся следом за ней. Временами девушка, замедлив шаг, оборачивалась, будто проверяя, не устал ли он. Хотя Джавад Амирханлы и не чувствовал усталости, какое-то непонятное чувство тревоги не давало ему покоя. «Интересно, куда она ведет меня, и есть ли конец у этого «хрустального» коридора?»
    Словно вновь прочитав его мысли, девушка остановилась и протянула ему руку. Господи, рука этой «ледяной статуи» будто пылала огнем… Жар, исходящий от ее руки, словно впитался в его плоть и кровь. Он вновь почувствовал в себе огромную силу, и ему казалось, что вместе с Беяз он сможет шагнуть в вечность.
    – Куда мы идем? – спросил он ее.
    Девушка, словно не расслышав вопроса, продолжала идти вперед.
    – Сейчас узнаешь, – тихо ответила она через некоторое время.
    Значит, эта хитрая бестия все-таки слышит его.
    Длинный ледяной коридор внезапно закончился, и вскоре перед ними открылся широкий голубой простор. Это было бесконечное подземное озеро.
    Девушка, отпустив его руку, прошла вперед. Здесь заканчивался берег и начиналось глубокое голубое озеро, а может, это было вовсе и не озеро, а огромное море. Однако определить объем воды в нем сейчас не представлялось возможным. «Интересно, семья Чапарлы знает, что живет над подземными водами? – подумал Джавад Амирханлы. – Думаю, если узнают, сразу же переедут в другое место. Ведь вполне возможно, что однажды это озеро, выйдя наружу, затопит всю землю с ее лесами, горами и холмами». Размышляя обо всем этом, он медленно плелся позади девушки. Внезапно очнувшись от своих раздумий, он осмотрелся вокруг и увидел на берегу одиноко стоящую лодку. Беяз, оттолкнув лодку от берега, проворно запрыгнула в нее. Он последовал за ней. Положив серебряную веточку на колени, девушка взялась за весла. Лодка, медленно раскачиваясь, двинулась с места, постепенно увеличивая скорость. Высокие статные деревья, растущие вдоль берега, отражались в зеркальной поверхности воды.
    Мужчина и девушка молчали, и слышен был только плеск весел. Постепенно широкое озеро стало сужаться, и они оказались в узком проливе. Пройдя пролив, они затем попали в русло быстротекущей реки. Теперь у них не было никакой необходимости грести веслами. Лодка плыла сама по течению в узкий туннель, который, возможно, открывал путь в большой мир. Гранитные стены его словно были украшены искусной рукой художника; на стенах были выгравированы картины с изображениями времен года. Здесь зима была расписана белыми, осень – золотыми, весна – зелеными, а лето – голубыми красками. Казалось, что все четыре времени года встретились в подземном мире одновременно. Джавад Амирханлы не мог отвести глаз от этой красоты. «Интересно, кто же создал ее? Неужели сама природа своей «кистью» нарисовала все это великолепие?»
    Наконец лодка причалила к берегу. Девушка, оставив весла, сошла с лодки и протянула ему руку. Впереди раскинулась прекрасная зеленая долина.
    После долгого утомительного путешествия по воде они наконец ступили на зеленую траву. Все вокруг здесь утопало в яркой густой зелени, озаряемой сверху разноцветным мерцанием. Сквозь густые заросли ивняка и высокой травы медленно текла белая, как молоко, река. Возле реки росло дерево, ветви которого напоминали раскрытый зонтик. Сквозь густую листву просвечивали нежные, изящные цветы, распространявшие кругом дивный аромат. Взявшись за руки, они подошли к этому дереву. Девушка, отложив серебряную веточку, нагнулась и погладила рукой высокую зеленую траву. Опустив свои прекрасные глаза, она про себя что-то шептала. Ему казалось, что она молится, но молится почему-то глядя не в небо, а на землю. Однако он сразу же упрекнул себя за эти мысли, ведь они находились в пещере, и здесь не было никакого неба. Возможно, таинственная трава под ногами находилась не на земле, а на льду.
    – Да, ты прав, Джавад-бей…
    Джавад Амирханлы растерялся. «Что это? Она и вправду читает мои мысли».
    – Ты прав, Джавад-бей, вся эта растительность находится на слое льда…
    Беяз провела нежными пальцами по траве, а затем растянулась на ней, словно на мягкой постели.
    – Джавад-бей, приляг рядом со мной… – пригласила она его.
    Он растерялся, не зная, что ему делать дальше. Девушка схватила его за руку, и по его телу словно пробежал электрический ток…
    Они лежали рядом довольно долго, а может, это ему так казалось. Возможно, в этом волшебном мире время шло по-другому? Здесь было трудно определить, какое сейчас время суток.
    Мысли его витали где-то далеко. Он пытался найти выход из этого запутанного лабиринта. Каждый раз, встречаясь с Беяз, он сталкивался с целым рядом вопросов.
    Он знал, что девушка, попрощавшись с ним, распадется на мелкие песчинки, но исчезнет не сразу. И на том месте, где она недавно стояла, еще на некоторое время останутся ее «следы». Песок напоминал ему не только о неожиданных исчезновениях девушки, но и о ее внезапных появлениях. Когда она появлялась, происходил обратный процесс, при котором песчинки моментально собирались в кучу песка. Одним словом, исчезновение и появление девушки можно было определить по песчинкам, которые либо рассыпались, либо собирались в кучу. Однако проверить точность и надежность мыслей, приходящих ему на ум в результате наблюдений, в данных условиях было за пределами его возможностей.
    «Интересно, о чем думает сейчас Беяз?» – подумал он.
    Внезапно веки его отяжелели, и он погрузился в глубокий сон…































    ...Джавад Амирханлы стоял перед собственным отображением в зеркале, однако мысли его были где-то далеко. Он никак не мог понять, когда и каким образом выбрался из той пещеры. Он уже начинал сомневаться в том, что все это происходило с ним на самом деле. «Это все же был сон или что?.. думал он. – Нет, это не похоже на правду. Может, у меня не все в порядке с головой? Как же я выбрался оттуда?.. Помню зеленую долину. Затем… Затем помню, как мы лежали на траве. Она взяла меня за руку, и по телу моему словно пробежал электрический ток. Потом… Нет, остального не помню. Единственное, что я еще помню, это огромный змей вокруг моего пояса… Если это был сон, то почему же у меня разбиты колени? Нет, все-таки я был в той пещере… Но то, что сейчас я нахожусь у себя дома, в этом нет никаких сомнений. Ведь наглый тип, отражающийся в зеркале, это я». За все то время, что он провел в деревне, у него появился здоровый цвет лица, исчезли боли в сердце. Он чувствовал, как его слабое тело становилось крепче день ото дня.
    Дальние родственники и односельчане стали навещать его все реже, а в последние дни и вовсе перестали приходить. Те, кто стремился вначале сблизиться с ним, теперь обходили его дом стороной. Скорее всего, хитрые и практичные деревенские жители, его земляки, наконец поняли, что от него нет никакого толка, и предпочли оставить его в покое.
    Во время редких бесед с односельчанами Джавад Амирханлы все же смог для себя кое-что выяснить: оказывается, от председателя муниципалитета почти ничего не зависело. Вся земля в последние годы полностью перешла под контроль районных властей, то есть, они присвоили себе почти всю территорию. Судя по разговорам, в результате дележа, проводимого сверху, большая часть плодородных земель перешла в собственность представителей «уважаемого» в тех краях клана, то есть Хамзе и Джамшиду Чапарлы. Люди боялись их и говорили об этом шепотом.
    Хотя Джавад Амирханлы и не был знаком с Джамшидом Чапарлы, однако отца его, Хамзу, знал еще с детства и уже тогда крепко невзлюбил его. Работая в одном из научных учреждений, Хамза Чапарлы предпочитал научной деятельности участие в качестве тамады в праздничных мероприятиях у людей, занимающих высокие посты. Он отличался красноречием и оптимизмом и даже мог спеть и станцевать. За долгие годы он почти не изменился и, казалось, даже молодел день ото дня. Порою, сталкиваясь с ним в городе на похоронах или свадьбах, Джавад Амирханлы старался избегать с ним общения. Испытывая к нему чувство глубокого отвращения, он и сам не мог объяснить причину своей неприязни.
    Наконец дальние родственники уговорили его пойти к Хамзе Чапарлы, чтобы посоветоваться с ним по поводу земли. По словам людей, купить или продать здесь землю, лес и даже воду можно было только с разрешения семьи Чапарлы; без их ведома нельзя было ступить и шагу. В этих краях их семья имела непререкаемый авторитет, и никто не смел пойти против них. После долгих размышлений Джавад Амирханлы все же решил встретиться c Хамзой. Конечно же, в душе он не желал этой встречи, однако на сто процентов был уверен, что сможет решить свою проблему только с согласия Хамзы. Утром он вышел из дома и отправился на встречу с ним, по дороге расспрашивая прохожих о том, где принимает посетителей Хамза Чапарлы.
    Оказалось, что роскошный офис Хамзы с личным помощником, секретарем и водителем находился прямо напротив его собственных владений. Ждать ему пришлось недолго. Высокая девушка в черной шали, накинутой на голову, скорее всего, секретарша Хамзы, тихим голосом пригласила его войти.
    …Джавад Амирханлы, стиснув зубы, протянул руку Хамзе, чтобы поздороваться. Тот встретил его приветливо, но на хитром лице играла фальшивая улыбка.
    – Добро пожаловать Джавад. Даже не верится, что ты вернулся на родину.
    – Да, видимо, в старости человека тянет на природу, ближе к земле.
    Хамза Чапарлы выглядел помолодевшим. Когда-то лицо его было покрыто серо-бурыми пятнами, теперь же от них не осталось и следа. Прежде впалые щеки вновь стали пухлыми, а седые волосы черными и густыми. Однако лицо его по-прежнему было энергичным и хитрым.
    – Джавад, возьми стул и садись.
    – Спасибо…
    – Говоришь, земля зовет тебя, да?
    – Наверное…
    – Ну и как твои дела, Джавад? Все еще работаешь?
    – Работаю.
    – Работать – это хорошо. Человек должен работать до последнего вздоха. Я, слава Богу, тоже работаю. Занимаюсь, так сказать, научно-педагогической деятельностью. Здесь же я служу своему народу…
    Они разговаривали довольно долго. Хотя Джавада Амирханлы и раздражали бессмысленные расспросы Хамзы, однако он старался держать себя в руках.
    – Значит, дела твои идут хорошо, – сказал Хамза медленным голосом. – Наша страна развивается с каждым днем. Прежнее правительство пустило народное имущество с молотка. Мы же постепенно наводим порядок. Стараемся, чтобы наша родина стала сильной и процветающей. А ты молодец, что вернулся на родину.
    Хитрые глаза Хамзы Чапарлы чуть сощурились, мясистые губы приоткрылись, обнажая два ряда зубных протезов, и изо рта пошел резкий гнилостный запах.
    – Ну, Джавад, слушаю тебя, – сказал он высокомерным тоном.
    Джавад Амирханлы сразу же перешел к делу:
    – Мне нужен небольшой участок земли.
    – А зачем он тебе нужен?
    – Хочу построить себе скромный маленький домик.
    – Но у тебя же есть здесь отцовский дом.
    – Да, но я хочу построить дом возле Бузлага.
    Хамза Чапарлы, словно не расслышав его слов, схватил себя за мочку уха.
    – Где? – переспросил он.
    – Недалеко от Бузлага.
    Хамза с удивлением взглянул на него.
    – Зачем тебе Бузлаг? – рассмеялся он, поддергивая плечами: – Может, ты собираешься проводить там свои исследования?
    – Пока точно ничего не могу сказать.
    Хамза Чапарлы, хлопнув в ладоши, вновь рассмеялся. Затем, приняв серьезный вид, сказал:
    – Джавад, ты поступил правильно, что приехал в село. Мы постараемся помочь тебе, сделаем небольшой ремонт в твоем старом доме, и ты сможешь иногда приезжать сюда, чтобы отдохнуть. Зачем тебе Бузлаг? Люди туда и днем боятся ходить. Что ты там забыл? Раньше оттуда привозили лед для больных и рожениц. Теперь в этом нет нужды, во всех домах есть холодильники. Если нужно, я организую для тебя целую машину со льдом.
    У Джавада Амирханлы не хватило терпения дослушать собеседника до конца. Протянув руку вперед, он нервно заговорил:
    – Знаешь, я ведь не за советами пришел.
    Хамза Чапарлы открыл свой большой безобразный рот, толстые, мясистые губы его дрожали. Внезапно зажмурив глаза, он теперь стал похож не на живого человека, а на страшного мумифицированного фараона, сохранившегося до наших дней.
    – Хорошо. Но если тебе не нужны мои советы, зачем же ты пришел ко мне? – грубо отрезал он.
    – Я просто пришел сообщить тебе о своем намерении.
    – У этих земель есть свой хозяин, Джавад, и они непригодны для жилья. Понятно? – теперь Хамза Чапарлы старался говорить спокойным и сдержанным тоном: – Предположим, мы выделим тебе небольшой участок земли, но скажи, как ты собираешься там строиться? Там не только машина, но и повозка не сможет проехать.
    – Это мои проблемы. Я сам знаю, что и как мне строить…
    – Мне больше нечего тебе сказать.
    – А ты там хозяин, что ли ?
    – Почему ты задаешь мне этот вопрос?
    – Мне сказали, что ты занимаешься этими делами.
    – Джавад, я такой же ученый, как и ты… Я не занимаюсь куплей-продажей. Я же сказал тебе, что там есть свой хозяин.
    – Ну и кто же там хозяин? Разве земля не принадлежит народу?
    Хамза Чапарлы, хлопнув в ладони, громко рассмеялся:
    – Земля принадлежит народу? Конечно, все принадлежит народу, Джавад. Мы ведь тоже часть этого народа. Вот и иди к народу. Если он согласится, то пожалуйста, можешь взять любой участок земли и строиться.
    – Кто согласится?
    – Народ. Ведь ты сам говоришь, что земля принадлежит народу.
    Немного помолчав, Джавад Амирханлы тихо сказал:
    – Я приехал сюда не для того, чтобы проводить референдум или социологический опрос.
    Хамза Чапарлы провел ладонью по мясистому лицу.
    – Джавад, все это одна сторона дела. Но скажи правду, с какой целью ты хочешь поселиться возле пещеры? – спросил он тихим, доверительным голосом.
    Джавад Амирханлы молчал. Что он мог сказать в ответ человеку с таким огромным безобразным ртом?
    – Конечно, я знаю, что места эти вызывают особый интерес как с историко-этнографической, так и с археолого-геологической точек зрения. Но, как я знаю, ты не являешься ни историком, ни геологом, и даже ни археологом. Может, в этой пещере спрятаны сокровища? – спросил Хамза, хитро подмигнув ему.
    Джавад Амирханлы был не на сто, а даже на тысячу процентов уверен в том, что все, что сказал ему о пещере Хамза, пришло ему на ум только сейчас.
    – Послушай, Джавад, – продолжал говорить Хамза монотонным, вкрадчивым голосом. – Может, народ решит объявить эту зону заповедником. В связи с этим мы также должны обратиться в соответствующие структуры, пусть издадут справедливый указ. Мы не должны зариться на народное добро. У нас все делается для народа. И мы – его слуги. Я знаю, ты, как добропорядочный гражданин, согласишься с моими словами. Не так ли?
    Джавад Амирханлы, немного поразмыслив, весело ответил:
    – Конечно, если поступит такая инициатива, я поддержу ее.
    Мясистые губы Хамзы Чапарлы расплылись в широкой улыбке, так что стали видны зубные протезы. Он с удовольствием потер руки, словно добился желаемого.
    Джавад Амирханлы не сводил с него взгляда. Хамза Чапарлы нажал на кнопку вызова, и в проеме двери показалась секретарша.
    – Принеси нам чай, – приказал он ей и, повернувшись к гостю, продолжил: – Ну, вот видишь, мы с тобой обо всем договорились.
    Девушка принесла на круглом медном подносе два стакана чая и поставила их на большой, обтянутой мягкой кожей стол. Джавад Амирханлы мельком взглянул на нее: это была молодая женщина, лица которой было почти не видно из-под черной шали. На мгновение их взгляды встретились. Еще раз бросив на него взгляд, она прошла в соседнюю комнату, на свое рабочее место. Ее глаза показались ему знакомыми. Но у него не было сейчас возможности напрячь свою память, чтобы вспомнить, кто же является обладателем этих прекрасных глаз.
    – Джавад, все будет хорошо, – после недолгой паузы сказал высокомерным тоном Хамза Чапарлы. – Пей чай. Извини, но у меня мало времени. Я должен встретить иностранную делегацию, приехавшую в наш район. Дел по горло. Что делать, мы обязаны трудиться во благо народа. Это наш гражданский долг. Пей чай, Джавад.
    Джавад Амирханлы оттолкнул стоящий на столе стакан, и это, конечно же, не ускользнуло от зоркого взгляда Хамзы.
    Еще некоторое время они молча глядели друг на друга. Первым поднялся Хамза Чапарлы, тем самым давая понять собеседнику, что у него, дескать, нет времени болтать, так что посетитель может идти на все четыре стороны. Джавад Амирханлы встал и сразу же покинул кабинет.
    Немного пройдясь по комнате, Хамза подошел к окну и выглянул на улицу. Затем, о чем-то размышляя, вернулся на свое место, сел в кресло и, взяв трубку телефона, стал кому-то звонить. Телефон не отвечал. Тогда он взял лежащий на столе мобильный телефон и набрал номер.
    – Да он просто придурок, – сказал он нервно кому-то по телефону. – Кажется, у него не все в порядке с головой. Если он еще раз скажет что-нибудь лишнее, сразу отправлю его в сумасшедший дом. Я не шучу. Ты на него посмотри, ему хочется вернуться в пещерные времена. Таким, как он, нужно надеть на шею веревку, дать побольше травы, и пусть жуют ее целыми днями. Не обращай на него внимания… Слушай, организуй сауну. На этой неделе я не принимал ни белых, ни красных ванн. А может, организуешь на этот раз коктейльную ванну? Ты же хорошо знаешь правила. Ведь тебе не нужно их объяснять? Тогда купи все, что для этого нужно, и побыстрей. Зайди ко мне, я дам тебе денег. Смотри, чтобы все было на должном уровне.
    Хамза Чапарлы встал с кресла и, посвистывая, стал прохаживаться по просторной комнате. Открыв дверь в приемную, он задержал взгляд на девушке; хотел было что-то сказать ей, но тут же передумал, вернулся к себе и уселся в удобное мягкое кресло.
    – Всему свое время, – громко сказал он. – Нельзя есть недозрелый плод.
    Через некоторое время показался Мовлуд. Стоя в проеме двери и скаля зубы, он с униженным видом глядел на своего хозяина. Принимая униженный вид, он тем самым демонстрировал хозяину, что знает свое место. Хамза Чапарлы брал с собой Мовлуда на все мероприятия, будь то похороны или свадьбы, представлял его своим «другом». В свою очередь, Мовлуд везде и всюду превозносил Хамзу до небес и трубил на всю округу, что за всю историю существования этих мест здесь родился один-единственный гений – Хамза Чапарлы. Помогая Мовлуду, Хамза устроил его сына на работу в районный центр, а жену сына, невестку Мовлуда, взял на работу секретаршей в свой офис в деревне; молодая женщина принимала гостей, подавала чай и отвечала на телефонные звонки. Девушка ему очень нравилась. Старик часто ездил по делам в город и каждый раз привозил ей подарки. В последний раз даже привез ей в подарок кольцо. Когда она отказалась принять его, он то ли на самом деле, то ли в шутку вышел из себя:
    – Агджа, почему отказываешься от моего подарка? Смотри! Я обижусь…
    Девушке ничего не оставалось, как принять подарок. Надевая на ее длинный тонкий палец кольцо с камнем, Хамза Чапарлы, вытянув, словно утка, шею, поцеловал девушку в нежную щечку. Она покраснела и, молча отстранившись, отвернулась.
    Хамза Чапарлы часто любил подшутить над Мовлудом и даже дал ему прозвище «дьявол». Однако, заметив недовольство на лице «друга», стал называть его по-другому – «любимчик черта». Эта кличка Мовлуду явно нравилась. Когда он услышал её в первый раз, хлопая себя по коленям, громко рассмеялся:
    – «Любимчик черта». Браво… Как хорошо! Клянусь Богом, это имя подходит мне больше всего. Но я никому, кроме тебя, не позволю называть меня этим именем.
    Хамза поддержал его:
    – Правильно говоришь. Не каждая сволочь имеет право называть тебя именем, которое дал тебе я. А то опорочат такое прекрасное прозвище.
    И вот теперь его «друг» Мовлуд стоял перед ним с жалким видом, готовый исполнить любой его приказ.
    – Ящик шампанского…
    – Будет сделано! – сразу ответил Мовлуд.
    – И пуд меда.
    – Хорошо.
    – Пять литров коровьего молока. Но смотри, чтобы молоко было чистое, без примесей, а то некоторые здесь добавляют в молоко воду, будь внимателен. Смотри, приготовь настоящий коктейль.
    Мовлуд, немного осмелев, решил пошутить над своим покровителем.
    – Больше вам ничего не нужно, Хамза-муаллим? – подмигнул он ему.
    – Что ты имеешь в виду?
    – Например, джейраны, олени, утки, гуси… В таком огромном бассейне ты будешь купаться один?
    По серому, похожему на мумию лицу Хамзы пробежала игривая ухмылка:
    – Тебя это не касается, занимайся своими делами. У меня сегодня будут высокопоставленные гости. Заполни бассейн «коктейлем» и можешь идти по своим делам. Хорошо?
    – Будет сделано…
    Через несколько минут послышался рев отъезжающей машины. Мовлуд отправился за нужными для «коктейля» ингредиентами.
    Сауна, принадлежащая Хамзе Чапарлы, находилась недалеко, прямо за офисом, в котором он иногда принимал гостей. Мовлуд хорошо знал свои обязанности, знал, что должен сразу же покинуть сауну, как только она согреется. Таковы были правила, которым он покорно следовал.
    Обычно в дни, когда к Хамзе Чапарлы приезжали гости, посторонние сюда не допускались. Достаточно было взглянуть на дорогие машины, чтобы составить определённое представление об их владельцах. Многие из них приезжали к уважаемому «аксакалу» для того, чтобы посоветоваться с ним, преподнести в дар ценные подарки или присмотреть для себя доходную должность. Мовлуд примерно знал, что это были за подарки, ведь кое-что перепадало и ему.
    Через некоторое время Мовлуд снова показался в дверях кабинета Хамзы Чапарлы. Он был одним из немногих, кто мог прямо пройти к нему в кабинет, ведь хозяином кабинета был его «друг», а в должности секретаря работала его невестка.
    – Готово? – спросил Хамза, исподлобья взглянув на него.
    – Готово, – тут же ответил Мовлуд.
    – Можешь идти… Больше тебе здесь делать нечего.
    – Я…
    Мовлуд хотел что-то сказать, но тут же запнулся и сразу покинул кабинет.
    Хамза встал с кресла и с довольным видом стал прохаживаться по комнате. Посещать сауну несколько раз в месяц превратилось для него в привычку. Люди поговаривали, что часто вечерами к нему из города приезжали влиятельные гости, а также женщины-«массажистки».
    …Еще немного пройдясь по кабинету, он осторожно открыл дверь в приемную, где сидела секретарша. Девушка дремала. Будто что-то почувствовав, она открыла глаза. Часть ее лица была чуть приоткрыта, и, чтобы прикрыть ее, она стянула концы шали, крепко затянув узел.
    Еще в день свадьбы Хамза Чапарлы был сражен красотой девушки. Агджа, так звали девушку, сидела возле хилого, неказистого жениха, и ее белоcнежное лицо и голубые прекрасные глаза словно излучали свет. Таких удивительно красивых женщин в семье Чапарлы называли «луноликими» либо «русалками». Через несколько дней после свадьбы до Хамзы Чапарлы дошли некоторые слухи. Один из знакомых сообщил ему, что в ночь после свадьбы жених не смог выполнить свои супружеские обязанности. То же повторилось и в последующие дни, поэтому Мовлуд, будто что-то подозревая, решил показать невестку и сына врачу. Проведя соответствующие анализы, врач объявил Мовлуду, что девушка является девственницей, и все дело в мужской несостоятельности его сына.
    Чванливый и высокомерный, гордившийся своей дружбой с самим Хамзой Чапарлы, Мовлуд теперь не осмеливался показываться людям на глаза. Однако и в дальнейшем эта деликатная проблема не была устранена. Но Мовлуд, чтобы не позориться или же по какой-либо другой причине, не хотел развода сына с женой.
    – Ты, кажется, хочешь спать? – спросил Хамза Чапарлы девушку.
    – Нет, я не сплю, – потупив голову, тихо ответила она.
    Хамза не торопился выходить из приемной. После некоторого молчания он снова спросил ее:
    – А тебя в доме мужа никто не обижает? – в его голосе послышались горделивые нотки.
    – Нет, – вновь ответила она ему тихим нежным голосом.
    – Кажется, и детки у вас пока не намечаются? – на этот раз спросил он игривым тоном, явно стараясь вовлечь девушку в разговор.
    – Нет, – застенчиво ответила девушка.
    Нагнувшись, он вдруг поцеловал ее в лоб и сказал:
    – Сладкая, как мед.
    Девушка вздрогнула, чуть отпрянув назад.
    – Оставайся здесь, я тебя скоро позову, – сказал он и вышел из комнаты.
    Девушка изумленно глядела ему вслед…
    На улице было уже темно.
    Осторожно осмотревшись, Хамза Чапарлы вошел через заднюю дверь в большой зал. Это был так называемый «зал ожидания», вернее, большая комната, где он обычно любил хорошо поесть, прежде чем войти в сауну. Как правило, вначале для гостей устраивали банкет в столовой Мовлуда, а затем приводили сюда, в сауну. Люди шептали, что нередко ночью туда привозили и женщин. Насколько это было правдой, знал лишь один Мовлуд. Не переставая хвалить своего хозяина, он, с важным видом выпятив грудь вперед, часто восклицал: «Враг Хамзы Чапарлы – мой личный враг!»
    В последнее время Мовлуд не только восхвалял своего хозяина, но и старался дискредитировать в глазах односельчан Джавада Амирханлы. «Люди стремятся двигаться вперед, а его тянет назад, в пещерные времена… В нем еще живет пещерный человек. По-другому это не назовешь… Ей-богу, мне даже жаль его. Ведь он не ребенок, чтобы можно было поругать его или дать пару оплеух. Это почтенный седовласый старец. Что ни говори такому человеку, все без толку. Когда я вижу таких людей, мне хочется поставить памятник Хамзе Чапарлы. Бог даст, ему еще при жизни поставят памятник. Разве можно сравнить Джавада Амирханлы с Хамзой Чапарлы? Один – наша гордость и слава, другой же – наш позор». Хитрый Мовлуд знал, что сказанное им наверняка дойдет до ушей Джавада Амирханлы…
    Хамза Чапарлы вошел в сауну. Внутри было очень жарко. Мраморная ванна была наполнена до краев желтовато-белой жидкостью. Так называемая «коктейльная» ванна была изготовлена по его собственному рецепту из пяти ведер молока, пуда меда и ящика шампанского.
    Понежившись немного в ванне, он позвонил секретарше:
    – Агджа, на моем столе лежит шампунь. Принеси мне его. Где я могу быть?.. В сауне. Принесешь прямо в «зал ожидания»… Почему ты стесняешься, не стесняйся!
    В сауну было два входа. Один – с улицы, другой – из офиса. Об этом знали только он и Агджа. Девушка уже раза три была в «зале ожидания», но внутрь сауны не заходила. И теперь ей ничего не оставалось, как исполнить просьбу хозяина.
    Лежа в мраморной ванне и потирая грудь, он с нетерпение ждал ее прихода.
    «Глупая девчонка, каждый раз приходит в «зал ожидания» и тут же уходит. Кажется, она не понимает, чего я хочу от нее, либо понимает, но прикидывается дурочкой. На этот раз ее номер не пройдет. Позову ее прямо сюда. Я же ей не лопух какой-нибудь… Кормлю всю их семью. Подарки принимает, а в объятия мои прийти не хочет. Она, кажется, не понимает, какой я обладаю властью. Если будет нужно, то депортирую и мужа ее, и свекра не только из района, но даже из страны. Ее же снова выдам замуж. Ведь здесь немало холостых парней…»
    Он услышал, как открылась боковая дверь. Это секретарша принесла шампунь. Он громко крикнул:
    – Агджа, ты где, иди сюда. Не стесняйся.
    В проеме двери показалась голова девушки…























    Другая сторона пещеры находилась под контролем соседнего государства, и находящиеся там посевные поля, густые леса и цветущие луга оказались совершенно бесхозными. В результате затяжной войны между двумя государствами сотни гектаров плодородной земли оставались невозделанными. Многие годы сюда не ступала нога человека, и весь растительный и животный мир полностью стал диким. Временами дикие животные в поисках пищи нападали на близлежащие села, и люди, имея в наличии мелкий и крупный рогатый скот, всегда были готовы к нападению со стороны хищников и не выпускали из рук оружия… Порою ночью из леса доносился вой волков и шакалов. По словам людей, на бесхозных землях, в особенности на нейтральной территории, находящейся между двумя государствами, было также полно змей.
    …В этот день на землю опустилась тьма, и на небе не было ни единой звездочки. Тихая, безмятежная ночь словно укрыла все вокруг своим невидимым черным покрывалом.
    Глубокой ночью на горизонте вдруг появились мерцающие огоньки. Казалось, будто огромной птице, широко раскрывшей свои черные крылья, чтобы захватить все вокруг в свой мрачный плен, подожгли оперение. Постепенно мерцающие огоньки, разгораясь все ярче, превратились в один горящий костер. Яркий свет от костра поднимался в ночное небо в виде высоких столбов.
    Начался пожар.
    Зловещее пламя, постепенно растворяя темноту, пожирало все вокруг. Хотя до утра оставалось еще немало времени, на горизонте уже забрезжил рассвет.
    Там, куда долгие годы не ступала нога человека, горело все вокруг. Птицы и звери, которые еще недавно мирно спали в своих гнездах и норах, были сильно перепуганы и растеряны. Интересно, откуда возник страшный пожар, уничтожающий все на своем пути?
    Должно быть, первыми узнали о приближающейся опасности умные, чувствительные змеи. Еще днем они укрывались от жаркого солнца в своих гнездах, но, почуяв опасность, внезапно зашипели, растревожив тем самым диких животных и птиц.
    Многие годы звери, обитающие по другую сторону пещеры, жили там, не зная страха. У каждого из них была своя территория, где они были полновластными хозяевами. Однако звери постоянно чувствовали опасность, исходящую от людей, живущих где-то по соседству. И наверняка этот пожар устроили эти подлые и опасные «двуногие», стоящие где-то в засаде.
    …Яростное шипение змей, покинувших гнезда и скопившихся у подножия одного из серых холмов, постепенно усиливалось, превращаясь в громкий гул. Через некоторое время к гулу присоединились ожесточенный рев диких зверей и крики птиц.
    Огненная волна приближалась. Рев перепуганных насмерть зверей разносился по всей округе. Оставаться здесь было уже небезопасно. Нужно было где-то укрыться. Но где? Спрятаться здесь было невозможно. Огонь заставлял бежать зверей только вперед. На противоположной же стороне жили «двуногие», то есть люди – злейшие враги «четвероногих». И теперь с одной стороны на зверей наводил страх огненный плен, а с другой – хитрые и опасные «двуногие», а также стая ползучих змей…
    Дикие звери, уже не раз нападавшие на близлежащие села, каждый раз несли там значительные потери. Многих животных люди безжалостно истребили, ну, а те, кому удалось спастись, были ранены. У диких зверей – грозных волков и шакалов, гигантских медведей и тигров, наводивших страх на всех остальных животных, – еще не зажили раны, и они с трудом передвигались. «Двуногие» были их самыми ненавистными врагами.
    Огонь, смешавшись с клубами дыма, подбирался все ближе. Издающие рев животные спасались бегством, длинной лентой растянувшись по узкой долине. Другого выхода у них не было, и, возможно, там, где-то далеко, они окажутся в полной безопасности. Еще недавно готовые растерзать друг друга, сейчас дикие животные двигались плотной толпой; никто ни на кого не пытался напасть, словно у них совершенно пропал звериный инстинкт. Страшное бедствие сплотило всех животных. И почему они должны были мешать друг другу? Может, кому-то из них была знакома эта опасная дорога, по которой они двигались вперед?..
    Змеи, в отличие от диких животных, направились в другую сторону. Они ползли сквозь языки пламени, взбираясь на серые холмы. Пламя еще не добралось сюда, потому что холмы эти были покрыты редкой растительностью. Однако резкий запах дыма уже чувствовался и здесь.
    Стая змей направлялась к месту, называемому Бузлагом, который находился в пещере, по другую сторону холмов. В тех местах обитал самый главный змей, гигантский Хачадил, о котором знали старые змеи. В последнее время гигантский змей выползал в полночь из пещеры, чтобы навестить своих родственников на их территории. Его вид наводил ужас на всех диких зверей, и только змеи были довольны его появлением. Ведь как бы там ни было, он был их родственником, пусть даже и не близким, но какая разница, ведь все они происходили от одного общего предка. Когда Хачадил появлялся, змеи словно воодушевлялись, однако животные стали еще больше бояться змей. Даже самые отважные из них старались не показываться ему на глаза и при каждой с ним встрече смотрели на него со страхом и враждебностью. Самые старые из змей при каждом удобном случае также навещали своего огромного родственника в пещере, где он был полновластным хозяином. Змеи верили, что смогут найти убежище у своего могучего родственника, и теперь, пробираясь сквозь огонь, стекались к пещере, где обитал огромный змей Хачадил.
    Пожар разгорался все сильнее и сильнее, распространяясь повсюду. Вокруг все было окутано густым едким дымом. Животные, пройдя узкую долину, точно не знали, куда направляются. Лишь змеи двигались по заранее определенному пути. Самки змей, извиваясь всем телом, проползали сквозь языки пламени и, издавая странные звуки, вели своих детенышей за собой. Некоторые детеныши змей, только недавно вылупившиеся из яиц, не успевали ползти за своими матерями, и поэтому многие самки тащили их на себе.
    Змеи хотели поскорее добраться до места, взбираясь по серым мшистым скалам. Их яростное шипение нарушало тишину ночи. Наконец-то они оказались далеко от «четвероногих» и «двуногих».
    Вскоре звезды в небе спрятались в свои «гнезда».































    … Огромный джип Хамзы Чапарлы застрял на полдороге. Водитель, как ни старался, не мог завести машину. Ревел мотор и гудел глушитель, задние колеса крутились, из выхлопной трубы вылетали клубы дыма, но машина так и не двигалась.
    До Бузлага было еще далеко.
    Выйдя из машины, Хамза Чапарлы огляделся по сторонам. В этих местах он бывал очень давно, еще в детстве. Прожив в городе большую часть жизни, он наверняка бы и остался там, если б не перемены, происходящие в мире в последние годы. Затронув все сферы жизни общества, перемены не обошли стороной и села, в результате чего, с одной стороны, наблюдался массовый отток сельских жителей в города, а с другой – в села и деревни стали приезжать богачи, за бесценок скупая у бедняков их дома и земли.
    Хотя в последние годы в селе Чапарлы уменьшилось число местных жителей, зато значительно увеличилось строительство дорогих особняков и вилл. Владельцы этих огромных дворцов приезжали сюда редко, в основном, летом. Тем не менее, в особняках круглый год находился целый штат охраны, а большинство из оставшихся в деревне мужчин и женщин зарабатывали себе на хлеб тем, что работали в этих роскошных домах прислугой.
    В отличие от городских толстосумов, Хамза Чапарлы был родом из здешних мест и за последние годы нажил себе немалое состояние. По слухам, Хамза и Джамшид Чапарлы находились в хороших отношениях со многими высокопоставленными чиновниками страны и поэтому могли запросто назначить кого-нибудь на должность либо отстранить от нее.
    Однако Хамзе Чапарлы в последнее время не давал покоя один вопрос: почему Джавад Амирханлы так настаивает на том, чтобы построить «небольшой домик» возле Бузлага? Сначала он было подумал, что у него не все в порядке с головой, но слухи, в последнее время доходившие до него, словно открыли ему глаза. В районном центре, а также в деревне поговаривали, что Джавад Амирханлы на самом деле напал на след несметных сокровищ.
    Бог знает, может, люди говорят правду, и там зарыты золото и драгоценные камни. Иначе что мог потерять там Джавад Амирханлы, ведь он был не в том возрасте, чтобы скитаться по горам, словно Меджнун? В конце концов, Джавад Амирханлы был одним из самых известных ученых в стране, хотя Хамза еще с юных лет недолюбливал его и считал высокомерным и чванливым. Но дело было не только в этом. Главная причина состояла в том, что Хамза Чапарлы никак не мог смириться с тем, что деревня, где он родился, славится еще одним именитым ученым. Теперь ему представилась возможность заработать себе очки, и он стал распространять среди приближенных ему людей слухи, что у Джавада Амирханлы не все в порядке с головой. Те, в свою очередь, распространяли эти сплетни среди местного населения.
    ...Машина, застряв в яме, не трогалась с места, колеса крутились, разбрасывая вокруг гравий. Казалось, машина была так же разгневана, как и ее владелец.
    – Почему машина не трогается с места? Что с тобой происходит? – накричал Хамза на своего водителя.
    Шофер устало вытер тыльной стороной ладони пот со лба.
    – Двигатель не тянет.
    – Машина в порядке, ты сам ни на что не способен. Вылезай…
    Открыв дверь машины, шофер спрыгнул на землю. Хамза Чапарлы проворно забрался в кабину, взялся за руль и сердито нажал на газ. Машина, взревев, наконец-то тронулась с места. Водитель бросился бежать вслед за отъезжавшим автомобилем…
    Машина остановилась напротив Бузлага. Хамза Чапарлы выскочил из машины и, не глядя на растерявшегося шофера, сердито сказал:
    – Подойди сюда. Подложи под колесо камень.
    Подложив под заднее колесо большой камень, шофер отошел в сторону.
    – А теперь поднимись вон на ту скалу, – приказал ему Хамза.
    Водитель молча исполнил приказ хозяина.
    – Что ты там видишь? – громко крикнул шоферу Хамза Чапарлы.
    – Вижу пещеру, – крикнул в ответ водитель.
    – Что-нибудь видишь внутри?
    Нагнувшись, водитель робко заглянул внутрь пещеры.
    – Внутри темно. Ничего не видно. Но я слышу какой-то шорох. Будто бы дует ветерок, либо…
    – Либо что?
    После некоторого молчания шофер добавил:
    – Похоже на змею…
    – Не говори глупости, змея не шуршит, а свистит.
    – В детстве я много раз бывал тут. Здесь была обыкновенная змеиная пещера. В те времена...
    Хамза Чапарлы оглядел все вокруг.
    – Хорошо, скажи, сколько нужно бетона, чтобы заделать отверстие в пещере?
    Немного прикинув, шофер нерешительно ответил:
    – Самое меньшее десять машин… И, кроме этого, одна машина с арматурой.
    – А грузовые машины смогут подняться сюда?
    – Дорогу нужно немного привести в порядок, – ответил шофер.
    – Тогда завтра с Мовлудом поезжай в воинскую часть и попроси командира прислать нам в помощь технику и живую силу.
    – Будет сделано!
    Хамза Чапарлы сел за руль автомобиля.
    – Брось в сторону камень из-под колеса, – приказал он водителю.
    Шум мотора разнёсся эхом по близлежащим окрестностям.
























    Разговор с Хамзой Джаваду Амирханлы не понравился. То, что здесь хотят создать заповедник, совершенно не укладывалось у него в голове.
    После их последней встречи среди людей распространился слух, что в пещере спрятаны несметные сокровища, и вход в пещеру охраняется. Для Джавада Амирханлы это означало, что на его мечте поселиться там был поставлен жирный крест.
    «Нет, это дело так просто оставлять нельзя», – подумал он и вновь решил отправиться в районный центр.
    В ту ночь он почти не спал до утра и ранним утром, накинув на плечи пиджак, отправился в путь.
    По дороге, махнув рукой, он остановил первую же встречную машину, за рулем которой сидел молодой румяный водитель.
    – Можете довезти меня до районного центра? – спросил он шофера.
    – Конечно, я как раз туда направляюсь.
    Со словами «О, Всевышний» он сел в машину, и всю дорогу, пока ехал, перед его глазами стоял живописный Бузлаг.
    Голос шофера неожиданно оторвал его от радужных грез.
    – Аксакал, мы доехали.
    Приоткрыв дверцу кабины и высунув голову наружу, Джавад Амирханлы огляделся. Место это ему уже было знакомо. Перед ним предстало уже известное ему желтое здание.
    – По-моему, вам нужно сюда, не так ли? – спросил водитель.
    Запинаясь, Джавад Амирханлы нерешительно ответил вопросом на вопрос:
    – А разве руководители района находятся в этом здании?
    – Да, в этом желтом здании. Но, я думаю, они вас сегодня не примут.
    – Почему?
    – Чтобы попасть сюда на прием, нужно записаться предварительно…
    – Я это знаю…
    – Во-вторых, говорят, что сегодня в местечке, называемом Бузлагом, проходит какое-то мероприятие.
    – Что за мероприятие? – вскрикнул вдруг Джавад Амирханлы.
    – Точно не знаю. Но я слышал, что и здесь будут проводить какое-то мероприятие … что-то, связанное с лошадьми…
    – Какие лошади? Что за лошади?
    Парень пожал плечами:
    – Не знаю подробностей, но я слышал, что здесь будет проходить праздник, посвященный лошади.
    Недоуменно покачав головой, Джавад Амирханлы расплатился с водителем.
    «Что же они забыли в Бузлаге? – думал он. – Да, в тот день Хамза рассказал о своем желании создать там заповедник. Но все же вокруг знают, что он аферист. И только Аллах ведает, зачем он сует туда свой нос».
    Тяжело ступая, Джавад Амирханлы вошел внутрь здания. Возле двери дремал усталый полицейский.
    …Люди, дожидаясь своей очереди, сидели в приемной, прислонившись друг к другу, словно мешки с песком, и казалось, будто их крепко-накрепко привязали друг к другу прочной веревкой.
    Старый знакомый Джавада, сгорбленный пожилой мужчина в очках и с тростью в руке стоял посередине очереди, и люди, стоящие рядом с ним, были вынуждены выслушивать его.
    – Я стою здесь в очереди с начала прошлого века, – говорил старик. – Пока я сюда приходил, три раза разваливалась система, шесть раз сменялась власть и девять раз совершались государственные перевороты. Но я так и не дождался приема. Кому мне жаловаться? Может, в этом мире есть тайна, о которой знаю только я? И кому я должен раскрыть ее? Вот смотрю, все здесь молчат, опустив головы, как бараны. Руководство также молчит. Значит, и они бараны. Молчит история. Получается, что и она подобна овце. Эх, немые люди, эх, немая история…
    Как только старик закончил свой монолог, к Джаваду Амирханлы вновь тихо подошла бывшая однокурсница Алия. Смерив его долгим пронзительным взглядом, она медленно сказала:
    – Послушай, ты…
    На этот раз Джавад Амирханлы опередил ее:
    – Да, это я, Алия, Джавад…
    – Да, мы с тобой учились вместе.
    – Это так. Хорошо, ты дождалась своей очереди?
    – Нет… Откуда?.. Еще дожидаюсь.
    – А может, нужно обратиться в более высокие инстанции?
    – Самая высшая инстанция находится здесь. Куда я только не обращалась, куда не писала, письма вновь возвращаются на этот адрес. Такое ощущение, будто все здесь притягивается магнитом. Возможно, сегодня сюда прибудут наши руководители, Хамза и Джамшид Чапарлы. Ведь всем здесь управляют они …
    – Кто?
    – Отец и сын Чапарлы. Сегодня у них праздник.
    – И что это за праздник?
    – В этот день отец Хамзы Чапарлы, Хуррям, впервые сел на лошадь и отправился на охоту. Говорят, что перед входом в здание вместо статуи буйвола теперь водрузят скульптуру лошади.
    – Интересно, а тот пучок травы оставят на месте?
    – Они заменяют старую траву на свежескошенную каждый день, – быстро ответила женщина. – К тому же траву едят и буйволы, и лошади… Эх, Джавад, будет ли там лежать трава или нет, что изменится в этом мире?
    Внезапно раздался шум.
    Дремавший было полицейский проворно вскочил на постамент буйвола и подобно поэтам, читающим свои стихи, стал жестикулировать руками и громко кричать:
    – Люди, сегодня в Бузлаге проходит грандиозное мероприятие, и все руководители района находятся там, поэтому отец и сын Чапарлы не смогут вас сегодня принять. Но сегодня у нас еще и двойной праздник. Во-первых, в этот день отец Хамзы Чапарлы, Хуррям, впервые сел на лошадь и отправился на охоту. Во-вторых, в пещере, то есть в Бузлаге, проходит… хм.. Да, еще, сегодня вместо статуи буйвола здесь установят скульптуру лошади. Это исторический день, историческое событие. И мы будем помнить его всю свою сознательную жизнь.
    Закончив свою пламенную речь, полицейский проворно спрыгнул на землю.
    После некоторого молчания послышались редкие хлопки, затем число хлопающих постепенно стало увеличиваться, и вскоре от грома аплодисментов дрожали стены.
    «Интересно, каким образом они доставят сюда лошадь?» – подумал Джавад Амирханлы.
    – Говорят, в Бузлаге нашли клад. Ты слышал что-нибудь об этом, Джавад? – спросила его вдруг Алия.
    Джавад Амирханлы молчал.
    – Или ты не слышал о Бузлаге? Моя покойная свекровь говорила, что Бузлаг – это врата в рай, там даже в самые жаркие дни всегда есть лед. Клянусь Аллахом, эти Чапарлы превратят этот рай в ад. Куда ни ступает их нога, везде остаются одни колючки.
    Слова старухи словно отрезвили его. Куда и для чего он пришел? Разве здесь найдется тот, кто выслушает и поможет ему?
    Внимательно поглядев на него, Алия внезапно сменила тему разговора:
    – Я знаю, что привело тебя сюда, в родные места.
    – И что?
    – Знаю, но не хочу говорить. Придет время, скажу.
    – Странный ты человек, ей-Богу.
    Она кокетливо рассмеялась:
    – Ты так думаешь. Пусть будет так. Я знаю, что говорю. И еще я знаю твой характер, ведь мы учились вместе в течение нескольких лет.
    – Хм. Столько лет прошло с тех пор.
    – Время меняет только лица людей, но не их натуру…
    «Она точно тронулась умом, – подумал Джавад. – Интересно, на что она намекает?»
    Быстро попрощавшись с женщиной, он поспешил выйти. Ему вдруг стало тоскливо и грустно, и он решил возвратиться в деревню. По дороге он долго не мог поймать попутку. И только во второй половине дня перед ним, наконец, остановилась машина. Джавад Амирханлы сразу же узнал сидящего за рулем молодого человека, который утром привез его в районный центр.
    – Аксакал, садитесь. Ну, как? Вы нашли того, кого искали?
    Запинаясь, Джавад Амирханлы спросил:
    – Кого?
    Парень рассмеялся:
    – Ну, того, кого искали…
    Джавад Амиханлы ничего не ответил. Шофер удивленно покачал головой, и всю дорогу они ехали молча. Когда они доехали до деревни, во многих дворах громко залаяли собаки.
    У дома его встретил Афраил и, даже не поздоровавшись, быстро выпалил:
    – Слышал новость?
    – Что за новость? – спросил с удивлением Джавад Амирханлы. – Что ни день, то новость.
    – Пещеру разрушают.
    – Какую пещеру?
    – Как какую пещеру? Я говорю о Бузлаге, возле которого ты хотел построить дом. Разрушают наш Бузлаг, имеющий почти тысячелетнюю историю… Пока они закрыли лишь вход в пещеру, но затем собираются полностью ее разрушить.
    Джавада Амирханлы словно ударила молния. С тревогой взглянув на Афраила, он слабым голосом спросил:
    – Откуда ты знаешь ?
    – Как откуда? Все об этом знают. Туда пригнали почти всю тяжелую технику: бульдозеры, тракторы, землеройные машины. Наверное, вчера ты крепко спал и поэтому ничего не слышал. Говорят, в Бузлаг также прислали в качестве рабочей силы роту солдат из воинской части.
    Не сдержавшись, Джавад Амирханлы нервно спросил:
    – А это для чего?
    Афраил хитро рассмеялся:
    – Они говорят, что места эти они хотят сохранить для будущих поколений. Но это самая настоящая ложь…
    У Джавада Амирханлы потемнело в глазах.
    – Что же там ищут эти подлецы?
    – Наверное, клад. Ты удивительный человек, Джавад. Что они там могут искать? Совесть и честь? Но они даже не имеют представления о таких понятиях … Они просто уничтожат все…
    У Джавада Амирханлы начала гудеть голова. Внутри будто что-то оборвалось. Он сердито огляделся по сторонам, от злости кусая губы. Сейчас он напоминал разъяренного зверя, собирающегося растерзать первого встречного. Афраил пожалел о том, что принес плохую весть, и теперь всеми силами старался успокоить Джавада.
    – Теперь наступило время таких, как они. Возьми себя в руки, Джавад. Что мы сможем сделать? Они хотят властвовать даже над Богом. Будь терпеливым, Джавад. Знаю, что ты хотел поселиться там. Но теперь Бузлаг в их руках. Не знаю, может, так будет лучше. На все воля Аллаха. Построишь для себя жилье в более подходящем месте и будешь там жить, как тебе хочется.
    Джавад Амирханлы молчал. Афраил сменил тему разговора:
    – Ты ознакомился с моим сочинением?
    Немного призадумавшись, Джавад Амирханлы медленно ответил:
    – Нет, но сегодня обязательно прочту.

    … После ухода Афраила, взяв в руки старую, пожелтевшую от времени тетрадь, он перелистал ее, а затем принялся читать громко вслух:








    Пещера

    Говорят, высоко, на склоне горы
    Есть мрачная, уединенная пещера.
    И с давних пор
    Люди боятся туда войти.
    Но кто ты? Живая пещера.
    Душа твоя мрачна, человек.
    Попробуй освободиться от этого мрака.
    Возможно, ты любишь этот мир,
    Но он подобен страшному колодцу.
    И ты в нем одинок,
    Мир – это большая игра.
    И ты не сможешь убежать от себя.
    А если даже и сможешь,
    Все равно вернешься назад.
    Каждое мгновение тебя будет преследовать тьма,
    И в конце концов она поглотит тебя.
    Тьма, находящаяся внутри тебя,
    Выглядывает из глаз твоих.
    Так на кого же ты надеешься, о, человек?!
    Огонь в твоем сердце теперь погас,
    И в жизни твоей остались тоска и печаль.
    Ты сам себя победил, человек,
    И на твоем лице лежит тень.
    В волшебную пещеру внутри тебя
    Тянет страшный дракон.
    Ты тоже примкнешь, как бродяга,
    К мрачному, зловещему каравану истории.
    Бежать от себя,– это бежать в никуда,
    Так что не торопись уходить из этого мира,
    Может, ты пока лишь входишь в него.



























    После долгих размышлений Джавад Амирханлы, по совету Афраила, решил вновь с утра пойти к Хамзе Чапарлы.
    – Джавад, иди снова к этому дьяволу, – говорил ему Афраил. – Может, на этот раз возле него окажутся ангелы. Ему дали полную власть над всем нашим районом. Если хочешь чего-то добиться, нужно быть порасторопнее, мой друг. И не считай это для себя позором. Сейчас настало время ублюдков. Афраил говорит истину. Однако и Афраилу затыкают рот, как Бузлагу … Ты иди, я, может, приду следом. Иди к этому дьяволу прямо сейчас.
    «Хорошо, я пойду к нему в последний раз. И если на этот раз я не получу положительного ответа... Что же тогда? Тогда убью его? Во всяком случае, хотя бы попытаюсь в последний раз …»
    Однако на самом деле он хотел пойти к Хамзе не только для того, чтобы поговорить о деле, но и для того, чтобы увидеть Беяз. Кто же она такая, в конце концов?
    – Теперь настали другие времена, Джавад, – продолжал говорить Афраил. – Твое бытие определяется не временем, в котором ты живёшь, оно определяется временем, которое живёт в тебе. Если ты взглянешь на мир не со стороны, а как бы изнутри, то поймешь, что живешь в ином времени. Чтобы понять это время, ты должен cначала понять самого себя. Я всегда говорю людям: «Не будьте примитивными, будьте простыми». И надеюсь, что когда-нибудь люди, особенно те, кто занимает высокие посты, станут не сложными, а твердыми. Усложненность – это поверхностность. У дураков и невежд можно многому научиться, хотя бы тому, чтобы быть непохожими на них. Говорят, что сейчас в мире властвуют деньги, и в этом есть доля правды. Я знаю немало людей, которые постоянно гонятся за деньгами. Что можно им сказать? Будете рабами денег, и они будут властвовать над вами. Будете хозяевами денег, и они навредят вам, как раб, всегда готовый навредить своему хозяину. Не будьте ни друзьями, ни врагами денег, станьте их знакомыми, ведь сейчас многих знакомых мы называем своими друзьями… Джавад, человек должен бороться и отстаивать свои права до конца.









    ...На этот раз, чтобы разрешить свои сомнения, он вновь отправился на прием к Хамзе Чапарлы. И снова его там встретила та самая девушка. Мельком взглянув на него, она молча прошла в кабинет хозяина. Ее не было довольно долго. Наконец она вернулась и села за свой стол.
    – Пожалуйста, проходите,– сквозь зубы процедила она.
    На этот раз Хамза Чапарлы встретил его холодно. Указав ему рукой на стул, он, перебирая бумаги на столе, прямо перешел к делу:
    – Я вас слушаю.
    – Я вновь пришел по этому вопросу.
    – По какому вопросу?
    – Насчет земли.
    – Хм-м… Ну и где ты желаешь приобрести землю, Джавад?
    – Ты же об этом знаешь, Хамза.
    – Для чего тебе это нужно? Ведь у тебя есть перед домом участок земли.
    – Мне нужна земля возле Бузлага.
    – Эта земля принадлежат государству, и никто не имеет права продавать ее.
    – Насколько я знаю, ты можешь дать мне такое разрешение.
    Последняя фраза Хамзе, видимо, не понравилась. Он встал с кресла и начал нервно ходить по комнате. Затем остановился и, внимательно глядя в лицо Джавада Амирханлы, резко спросил:
    – Кто тебе это сказал?
    – Все говорят.
    – Все? И кто это «все», например?
    В комнате воцарилась тишина.
    Внезапно Хамза Чапарлы рассмеялся, отвислые губы его задрожали.
    – Это все фантазии Афраила. Я прав?
    В этот момент в кабинет вошел Афраил и встал напротив Хамзы Чапарлы.
    Хамза Чапарлы: Ты кто такой, чтобы входить в мой кабинет без разрешения?
    Афраил: Что мне твое разрешение?
    Разве утро наступает с чьего-либо разрешения?
    Или земле требуется разрешение, чтобы пробудиться?
    Что мне твое разрешение?
    Мне все разрешено.
    Хамза Чапарлы: Что тебе нужно?
    Афраил: Хочу жить, если хочешь знать.
    Хамза Чапарлы: Ну и живи. Кто тебе мешает?
    Афраил: Ты и твой сынок.
    Все вокруг присвоили себе: леса и поля, реки и луга.
    Не даете народу свободно вздохнуть,
    Стоите всем поперек горла.
    Народу уже ничего не принадлежит,
    Кроме небольшого клочка земли.
    Кто, спрашиваешь, нам мешает? Такие, как ты.
    Разгневанный Хамза, сев за свой стол, тут же нажал кнопку вызова. В дверях показалась секретарша.
    Хамза Чапарлы: Агджа, ты зачем впустила этого человека?

    Девушка не отвечала, виновато опустив голову. Джавад Амирханлы не сводил с нее глаз.
    Джавад Амирханлы (про себя): «Да это же Беяз. Мои предположения меня не обманули».
    Внезапно взгляды их (Джавада Амирханлы и Агджи) встретились. Девушка пыталась уклониться от его назойливого взгляда, и, опустив глаза, смущенно стала теребить своими нежными белыми пальцами концы черной шали.

    Хамза Чапарлы: Хорошо, можешь идти.
    Афраил: Она ни в чем не виновата. Я вошел сюда без разрешения, – заступился за нее Афраил.
    Девушка молча покинула комнату.
    Джавад Амирханлы: А что криминального в том, что он вошел сюда без разрешения? Что это за дурацкие разговоры?
    Хамза Чапарлы: Сам дурак, понял? Ты, кажется, забыл, где находишься. Вы оба можете быть свободны. Больше не приходите сюда с подобными просьбами.
    Афраил: Я пришел сюда не просить,
    Я пришел сюда требовать.
    Хамза Чапарлы: Я вам все сказал. Вы не получите ни клочка земли, так что можете быть свободны!
    Афраил: Джавад, давай уйдем отсюда,
    До него невозможно достучаться.
    У меня язык не поворачивается назвать его человеком,
    Он кровопийца, злейший враг народа.
    Все здесь покупается и продается,
    Продается честь и совесть,
    Продаются города и села,
    Интересно, что же тогда останется нам?
    Хамза Чапарлы: Заткнись, негодяй. Поверь, я уничтожу тебя и весь твой род.
    Афраил: Я тебе верю, Хамза,
    И именно поэтому называю тебя «кровопийцей».
    Ты можешь совершить любую подлость,
    Об этом я хорошо знаю.
    Хамза Чапарлы: Если ты об этом знаешь, то советую попридержать свой язык.

    Хамза Чапарлы, что-то насвистывая, с довольным видом расхаживал по комнате, словно не замечая находящихся в кабинете Афраила и Джавада Амирханлы.
    Смерив его презрительными взглядами, они тут же покинули кабинет. Затем вместе спустились к реке.

    Джавад Амирханлы: Я это дело так не оставлю.
    Афраил: Какое дело?
    Джавад Амирханлы: Сегодня утром я хотел посетить Бузлаг, так вооруженные люди меня туда даже близко не подпустили. Сказали, что теперь там что-то вроде заповедника-музея.
    Афраил: Недавно я услышал одну новость,
    Которую хочу сообщить тебе.
    Говорят, что Хамза в той пещере
    Ищет клад.
    Джавад Амирханлы: Хорошо. Но хочу спросить тебя еще кое-о-чем. Знаешь ли ты, кто та девушка, работающая у Хамзы?
    Афраил: Почему не знаю, знаю,
    Имя этой прекрасной гурии – Агджа.
    Она невестка Мовлуда,
    Но другой пробует ее на вкус.
    Джавад Амирханлы: Я ничего не понял, говори яснее.
    Афраил: Она жена сына Мовлуда,
    Но люди говорят, что ее содержит сам Хамза.
    Джавад Амирханлы: Как это «содержит Хамза»?
    Афраил: Она любовница Хамзы.
    Все вокруг об этом говорят.
    Хамза Чапарлы – безнравственный,
    испорченный человек,
    Наглый, лицемерный и лживый.
    От него можно ожидать,
    чего угодно.

    Стало постепенно темнеть, и Афраил заторопился домой.

    Джавад Амирханлы: Афраил, ты хочешь уйти?
    Афраил: Да, уже поздно, нужно идти,
    Интересно, что же нас ждет впереди?
    Джавад Амирханлы: Хорошо, тогда ты иди,
    а я еще немного прогуляюсь.

    Он отправился вверх вдоль берега реки. «Однако к пещере сейчас подойти невозможно, она охраняется вооруженными людьми», – подумал он.
    Все это время его мучил один и тот же вопрос: «Откуда взялась эта девушка, секретарша Хамзы Чапарлы? В том, что это Беяз, не может быть никакого сомнения. Правда, я толком не видел ее лица, однако узнал по глазам. Может, память мне изменяет? Нет, не может быть. Это все-таки она, Беяз. Но как такое может быть? Может, Беяз и Агджа – сестры-близнецы? А может, меня преследует призрак? Может быть даже, что Беяз вообще не существует на этом свете? Может…»
    Вдруг послышались чьи-то шаги.

    Джавад Амирханлы: Алия, это ты? Почему так поздно гуляешь одна?
    Алия: Я пришла увидеть тебя, Джавад.
    Джавад Амирханлы: Ей-богу, ты странная женщина.
    Алия: Почему странная? Я знаю, зачем ты приехал сюда.

    «Кажется, она и вправду не в себе. Что она делает здесь в такой поздний час? А я? Что потерял здесь я? Может, я тоже сошел с ума?»

    Алия: Ты знаешь, кто такой Хамза Чапарлы? Наверняка ты о нем слышал. Может, даже и знаком с ним?..
    Джавад Амирханлы: Ну… И что?
    Алия: Знаю, что ты приехал сюда, чтобы приобрести возле Бузлага землю. Но не надейся, он тебе не даст ни клочка земли. Не ходи к нему, Джавад. Он издевается над тобой, надо мной, над всем районом. Знаешь, что он вытворяет?..

    То ли от желания узнать о том, что может выкинуть Хамза, то ли не желая знать об этом, Джавад Амирханлы посмотрел на женщину вопросительным взглядом.

    Алия: Это невероятно. Но я знаю, что у Хамзы есть два больших бассейна. В одном он держит крокодила, в другом – дельфина. И знаешь, чем кормят крокодила? Его кормят человеческим мясом.

    Джавад Амирханлы удивленно посмотрел на женщину. Глаза ее выражали тоску и печаль. Казалось, что она стоит на краю бассейна, в котором находится тот самый крокодил.

    Алия: Не веришь? Но я знаю, что Хамза договорился с больницей и моргом, и они отдают ему все неопознанные трупы. В деревне у него есть свой человек, зовут его Мовлуд. Это он бросает мертвецов на съедение крокодилу.

    Джавад Амирханлы все еще молчал, а женщина продолжала.

    Алия: Опять не веришь, Джавад? Раньше я тоже этому не верила. Однако историю, которую в прошлом году рассказал мне сосед, заставила меня в это поверить. Однажды к соседу из соседнего района приехал гость. Кажется, они где-то служили вместе. Через несколько дней он отправился домой, но так туда и не добрался. Заварилась такая каша. Но затем стало известно, что по дороге его сбила машина. Так как у него не было с собой документов, его отвезли в морг и продержали там несколько дней. Затем труп отвезли прямо на съедение крокодилу, а родственникам за молчание заплатили деньги. Крокодила часто угощают подобным образом.
    Джавад Амирханлы: Алия, в каком веке мы живем?
    Алия: Хамза Чапарлы разрушил и мою жизнь, Джавад.
    Джавад Амирханлы: Хамза? Где Хамза, а где ты!
    Алия: Моего жениха тоже уничтожил Хамза.
    Джавад Амирханлы: А разве его не убило током?
    Алия: Моего жениха? Его убили по приказу Хамзы. Он хотел заполучить меня.
    Джавад Амирханлы: А что было потом?
    Алия: Сейчас он хочет завладеть Агджой. Знаешь, кто такая Агджа? Она лунатик. И об этом знаю только я. Ты ведь знаешь, кто такие лунатики, Джавад? Конечно же, знаешь. Когда ее муж засыпает, она отправляется на прогулку в сторону Бузлага, легко взбирается на вершины гор, проходит глубокие овраги и пропасти… Она не спит по ночам и парит во сне. Джавад, вот ты человек умный, большой ученый. Если я кое-что скажу тебе, ты меня не осудишь?
    Джавад Амирханлы: Нет, почему? Если

    хочешь, можешь рассказать.
    Алия: Я тебя тогда сильно любила, Джавад.

    Джавад удивленно поглядел на женщину. Ее глаза загадочно блестели.

    Алия: И люблю тебя до сих пор. Хотя я уже и стара, но душа у меня молодая. Я ведь до сих пор девственница. За всю мою жизнь ни один мужчина так и не прикоснулся ко мне, потому что я ждала только тебя, Джавад. Однажды я прогнала Хамзу из дома, как собаку, поэтому он мстит мне. Бог знает, сколько я пережила за эти годы. Это он, Хамза, оставил меня без работы. Он знает, что я презираю его и всю жизнь любила только тебя. Наверное, именно поэтому ненавидит тебя и до сих пор живет мыслью о мести.

    «Что она несет? Кажется, я схожу с ума», – подумал Джавад Амирханлы..

    Алия: Я ухожу, Джавад. Я знала, что после встречи с Хамзой ты придешь именно сюда. Не спрашивай, откуда я это знаю. Я пришла, чтобы увидеть тебя и рассказать о тайне, которую носила в себе многие годы. Теперь мое сердце спокойно. Можешь думать обо мне все, что хочешь.

    Алия вдруг исчезла, будто растворившись в темноте.
    Джавад Амирханлы был растерян, все еще не понимая, в своем ли она уме.
    Услышав запоздалое признание женщины, Джавад Амирханлы почувствовал неимоверную тяжесть в груди. Если бы ее слова услышала Атига, то холодная война между ними разгорелась бы с новой силой.
    «Атига… – вспомнил он вдруг о жене. – Интересно, как она там? Уже столько времени я не могу связаться с ней. Должно быть, в душе она ругает меня, но никогда не сделает этого вслух. Она может долго помнить обиду, но никогда не покажет этого своему обидчику и, словно змея, будет ждать подходящего момента, чтобы ужалить. Это ее тактика. Может, почти все женщины применяют ее на практике… С другой стороны, Алия… Оказывается, она всегда любила меня и до сих пор является девственницей. Кажется, здесь у всех проблемы с головой. Может, я тоже сошел с ума? Откуда появились эта проклятая пещера, этот Бузлаг и Беяз? Беяз… Алия утверждает, что она лунатик. Ну и что здесь такого? А как же тот таинственный мир, в котором я побывал вместе с ней? Я же не лунатик. Может, и я…»
    Пара глаз, сияющих во тьме, отвлекла его от мыслей.
    – Джавад-бей… – окликнул кто-то его.
    Серебряная веточка в руке Беяз была похожа на отколотый кусок молнии.
    – Здравствуй, Джавад-бей.
    Джавад Амирханлы слегка растерялся.

    Джавад Амирханлы: Здесь так темно, что я не вижу твоего лица.
    Беяз: Я же тебя хорошо вижу.
    Джавад Амирханлы: Знаешь, что пещеру закрыли?
    Беяз: Знаю, Джавад-бей.
    Джавад Амирханлы: Они забетонировали вход в Бузлаг.
    Беяз: Знаю.
    Джавад Амирханлы: Они полагают, что там находится клад.
    Беяз: Это я тоже знаю.
    Джавад Амирханлы: Их интересуют только богатство и власть. Они ради этого готовы на все…
    Беяз: Знаю. (Пауза.) Ледяные статуи, которые ты недавно видел, уже начали таять.
    Джавад Амирханлы: – …
    Беяз: Ты знаешь, откуда они появились?
    Джавад Амирханлы: – …
    Беяз: Когда-то эти статуи были обычными людьми. Они добровольно избрали свой путь.
    Джавад Амирханлы: Какой путь?
    Беяз: Превратились в лед.
    Джавад Амирханлы: И почему же они так поступили?
    Беяз: Эти люди были нашими предками, и добровольно превратились в лед.
    Джавад Амирханлы: И когда это произошло?
    Беяз: Что ты имеешь в виду?
    Джавад Амирханлы: Когда они пришли сюда?
    Беяз: Это произошло много лет назад. Может быть, им столько же лет, сколько и самому Бузлагу.
    Джавад Амирханлы: Почему же они решили превратиться в лед?
    Беяз: Наши предки верили, что когда-нибудь люди будут жить вечно. Они надеялись, что в один прекрасный день их замерзшие тела будут разморожены, в них вселится душа, и они вновь оживут.
    Джавад Амирханлы: А что потом?
    Беяз: Потом? Они верили в бессмертие души и считали, что Бузлаг является как бы порталом, открывающим им вход в вечную жизнь.
    Джавад Амирханлы: … и они добровольно выбрали это место?
    Беяз: Да.

    «Может, спросить ее, лунатик она или это выдумка Алии»?
    Только сейчас он заметил, что Беяз была полностью обнажена. Словно тьма, черной шалью покрывающая мраморные плечи девушки, вдруг соскользнула на землю.
    Рассказы девушки удивили его, но о каком-либо безумии здесь не могло быть и речи.

    Беяз: Меня всегда волновала судьба человеческой души.
    Джавад Амирханлы: В каком это смысле?
    Беяз: В любом. Я всегда хотела постигнуть ее внутренний и внешний мир. Многие годы в пещере я разговаривала с духами предков, берегла их. Если исчезнут они, исчезну и я. Ты мне веришь, Джавад-бей?

    Девушка замолчала, загадочно улыбаясь.

    Джавад Амирханлы: Верю. Но как думаешь, какова дальнейшая судьба этих ледяных скульптур, вернее, ледяных людей?
    Беяз: К сожалению, это не зависит от нас, Джавад-бей. Я не знаю, чем все это закончится.
    Оба надолго замолчали.
    Джавад Амирханлы: Хочешь, вместе отправимся в Бузлаг…
    Беяз: В этом нет никакого смысла. Нас туда и близко не подпустят. У них там все под контролем.

    Вдруг послышались чьи-то шаги.
    Джавад Амирханлы, испугавшись, стал озираться по сторонам.
    Это был Афраил.

    Афраил: Ты еще здесь, дорогой друг?
    И как будто с кем-то разговариваешь?
    Иди, отдохни немного.
    Все будет хорошо, ни о чем не думай.
    Пока что все решают деньги,
    И никому не нужна правда,
    Но придет день,
    и истина восторжествует.
    Ложь станет ложью, а правда правдой.
    Сейчас смешалось черное с белым,
    Куда катится человечество, я не знаю:
    Теперь безверие заменяет веру,
    И люди стали рабами власти и денег.
    Джавад, пойдем же домой, ведь уже поздно.
    Не понимаю, что тебя здесь держит?
    Джавад Амирханлы: Хорошо, пойдем, скоро рассвет.

    Они уходят.
    Ранним утром, когда взошло солнце, по всей деревне раздался крик Афраила. Стоя возле почты, он громко орал на всю округу.

    Афраил: Люди-и-и, на деревню напали змеи.
    Мовлуд: Что ты орешь?
    Афраил: Змеи-и-и…
    Рахман: Какие змеи? О каких змеях ты говоришь, Афраил-киши?
    Афраил: Разве вы не видите змей? Вон они, на склоне горы, стекаются со стороны пещеры прямо сюда.
    Рахман: И правда, что это? Похоже на селевой поток.
    Mовлуд: Какой поток? Ведь дождя-то нет. Видите, на небе ни облачка.
    Послышался звук приближающегося автомобиля.
    Рахман: Кто-то едет сюда.
    Мовлуд: Это не кто-то, а сам Хамза Чапарлы.
    Афраил (в сторону): Он хуже змеи.

    Подъехала машина, из которой вылез Хамза.

    Хамза Чапарлы: На деревню напали змеи.
    Афраил: Виноваты в этом вы.
    Хамза Чапарлы: Кто – мы?
    Афраил: Да, вы. Это вы разворошили змеиное гнездо. Вот они и напали.
    Хамза Чапарлы: Во всем виноват твой родственник Джавад Амирханлы. Это он разозлил змей.
    Афраил: А кто забетонировал вход в пещеру, ты или Джавад?
    Хамза Чапарлы: Не болтай попусту.
    Мовлуд: Замолчи. Мы не дружим и не враждуем со змеями.
    Рахман: Да, это так.
    Хамза Чапарлы: Кажется, змеи изменили направление. Смотрите. Вот они.
    Мовлуд: Точно. По-видимому, они изменили направление, потому что вход в пещеру забетонирован. У меня в машине есть оружие. Если они приблизятся к деревне, я их всех перестреляю. Знаете, змеи всегда бросаются под пули. Это единственные из живых существ, которые добровольно выбирают час своей смерти.
    Афраил: Не забывайте, что змеи бывают беспощадны. Порою детеныш змеи может отомстить за смерть матери.
    Хамза Чапарлы: Этот человек всегда говорит ужасные вещи.
    Мовлуд: Да, это в его характере.
    Афраил: По сравнению с вами змеи – младенцы.
    Мовлуд: Не болтай попусту, а то наполню твой живот дробью, припасенной для змей. Понял?
    Рахман: Змеи возвращаются…
    Афраил (значительно): Будь прокляты эти змеи…

    Плюнув на землю, Афраил ушел.












    ...У входа в пещеру его остановил вооруженный мужчина и громко спросил:
    – Стой, куда идешь?
    – В Бузлаг, – ответил Джавад Амирханлы тихим сдержанным тоном.
    Голос вооруженного человека словно раздавался с самой высокой точки горы:
    – Я же тебе сказал, что Бузлаг теперь находится под охраной государства. Зачем снова пришел сюда? Ищешь смерти? Возвращайся назад, а то буду стрелять.
    Джавад Амирханлы остановился. От этого подлеца можно ожидать чего угодно. Повернув обратно, он медленно стал спускаться вниз. Вначале он и сам не знал, куда идет, ведь деревня находилась на противоположной стороне. Однако ноги несли его совсем в другую сторону. Шел он довольно долго, пока не вышел к долине у леса. Места эти показались ему знакомыми. Он внимательно огляделся вокруг. Чутье его не обмануло: здесь находился выход из подземного царства, куда они добрались с Беяз (или, может быть, с Агджой) на лодке несколько дней назад! Вот и до боли знакомая река, которая брала свое начало в пещере Бузлаг. Он не смог войти в пещеру, потому что у входа стояли вооруженные люди Хамзы Чапарлы, но теперь ему представилась возможность войти туда через выход. Людям, охранявшим вход в пещеру, даже в голову не приходило, что у пещеры есть не только вход, но и выход. «Какая разница, как войти в это подземное царство, через вход или выход?» – подумал он. Теперь отсюда он мог бы спокойно добраться до входа в пещеру. Однако вдруг вспомнил, что в тот день все расстояние от подземного царства до выхода из него лодкой управляла Беяз. Выходит, теперь он должен был двигаться в сторону, противоположную течению реки.
    Пройдя долину, он спустился к реке. Впереди его ждал знакомый «коридор».
    Откуда-то послышались шипение и шорох. Казалось, будто где-то поблизости раздували меха, и по всей округе раздавался их глухой, сдавленный звук. Джавад Амирханлы внимательно огляделся по сторонам. То, что он увидел перед собой, повергло его в шок. Вокруг было полно змей, которые отдыхали, лежа на земле. Почувствовав приближение неизвестного им существа, змеи подняли головы и глазами, полными гнева, уставились на человека. Они оставались в таком положении еще долго и, казалось, тихо сидя в засаде, ожидали чьего-то приказа. Наконец появился их повелитель – гигантский Хачадил. Джавад Амирханлы смело взглянул в глаза змея, который был его проводником еще несколько дней назад. Кажется, и тот узнал его. То, что предводитель не предпринимал никаких действий в отношении незнакомца, успокоило змей, и они вновь опустили головы.
    Проводить его отсюда на другую сторону мог только Хачадил. Но как же объяснить «старому другу», чего он хочет?
    Хачадил, отделившись от стаи, подполз к человеку. Вытянувшись во всю длину, змей открыл огромную пасть и высунул длинный раздвоенный язык, а затем свернулся в клубок. Вновь выпрямившись, словно скалка, он начал ползти вверх по берегу реки, тем самым давая понять Джаваду, чтобы тот следовал за ним.
    Теперь они двигались в сторону, противоположную течению реки: змей впереди, человек следом за ним.
    Они добрались до места, где мирно покачивалась уже знакомая Джаваду лодка.
    Но отправиться по реке на лодке было бы делом бесполезным, не могла же лодка плыть против течения…
    Подняв голову, Джавад Амирханлы огляделся по сторонам: все вокруг здесь утопало в яркой зелени. Прекрасные цветы напевали в унисон свои беззвучные песни. Вода в реке была такой прозрачной, что камешки в глубине ее сверкали, словно светлячки. Ему показалось, что он попал в рай. На душе стало легко и спокойно, ведь здесь не было этих жадных и мерзких людишек. Огромный змей был ему даже более приятен, чем Хамза Чапарлы, и он беспрекословно следовал за ним.
    Места, которые они проходили, были ему уже знакомы. Повсюду стояла мертвая тишина.
    Наконец, они добрались до огромного зала в пещере, где находились ледяные статуи. От тишины здесь не осталось и следа: талые воды с шумом спешили выйти в большой мир, чтобы слиться с наземными водами. Ледяные скульптуры, которые он видел еще несколько дней назад, почти полностью растаяли, и на их месте остались лишь небольшие серовато-снежные холмики.
    Джавад Амирханлы вдруг вспомнил, что ему говорила в ту ночь Беяз: «Когда-то наши предки верили в бессмертие души, в вечную жизнь. Они считали, что этот ледник является как бы порталом, открывающим вход в вечность…» Тогда он еще добавил: «…и они решили добровольно поселиться здесь». «Да», – тут же ответила девушка. Нет, ни тогда, ни сейчас он не собирался иронизировать над ее словами. Он просто искренне верил ей.
    Ледяные скульптуры таяли на глазах, превращаясь в грязную мутную жидкость. Вероятно, природный баланс, cформировавшийся в этом подземном мире в течение многих десятилетий, в последние дни был нарушен. И, только Бог ведает, может, человечество теряло свое самое большое и ценное богатство.
    Хачадил, съежившись, прижался к стене. Мутная вода чуть касалась кончика его хвоста.
    Джавад Амирханлы вдруг заметил чью-то тень. Приглядевшись внимательно, он увидел Беяз, а может, Агджу, в черном платье, с серебряной веточкой в руке. Голова ее была покрыта черным покрывалом, а прекрасные глаза сверкали холодным и яростным светом, напоминая глаза змеи.
    Джавад Амирханлы шагнул ей навстречу.
    Девушка вдруг громко засвистела. Хачадил, вытянувшись во всю длину, бросился вперед, словно торопился выполнить чье-то поручение.
    Джавад подошел к девушке поближе. Беяз, вернее, Агджа тихо сказала:
    – Ты прав, Джавад-бей. Читать чужие мысли вполне реально.
    Он в нерешительности остановился.
    «Откуда она знает, о чем я думаю?»
    – Я именно тот человек, о ком ты думаешь.
    «Тот, о ком я думаю? То есть кто? Тот, кто читает мысли, или же…»
    – Ты правильно угадал, Джавад-бей.
    Джавад Амирханлы, не удержавшись, громко спросил:
    – Кто ты такая? Агджа или Беяз? Или же вы обе – один и тот же человек? Откуда ты появилась и куда направляешься?
    Ничего не ответив, девушка загадочно улыбнулась.






























    Огромный змей полз вдоль реки. Теперь он спешил назад, к своим родственникам, которые, спасаясь от пожара, вынуждены были оставить свои гнезда и искать у него защиты. Однако и гнездо самого змея теперь находилось в опасности. Неизвестно откуда появившиеся «двуногие» закрыли вход в пещеру, и теперь он вынужден был возвращаться к себе окольным путем. Как такое могло случиться? Ведь он никогда бы не оставил добровольно родного гнезда и дал бы врагу достойнейший отпор. Змей пополз быстрее. Издалека слышалось шипение змей. Похоже, змеи чувствовали приближение повелителя подземного мира.
    Хачадил гордо прошествовал мимо змей, направляясь к выходу из пещеры. Змеи зашевелились. Кажется, они поняли его намерение и начали стекаться к выходу, следуя за своим предводителем. И теперь никакая сила не могла остановить этот змеиный поток. Вскоре змеи, покинув подземный мир, уже ползли вверх по земле между скалами. Многие из них впервые оказались в этих местах. Отважная стая смело следовала за своим великим вождем.
    Было жарко. Змеи очень любили жару, но Хачадилу больше нравилось его родное гнездо, такое просторное и прохладное. Там он был полновластным хозяином и находился в полной безопасности. Теперь вход в пещеру закрыли. Но нет, он так легко не сдается. За ним, точно селевой поток, следует целая армия змей и только ждет его приказа.
    Когда змеи добрались до окрестностей Бузлага, послышался гул машины, который сменился затем шумом и гвалтом. Увидев огромную стаю змей, люди не на шутку переполошились. Да и сам Хачадил впервые видел такое большое скопление змей в одном месте. Величественный и храбрый, он чувствовал в себе огромную силу, шествуя во главе стаи.
    Люди в панике забрались в кабину и кузов грузовой машины. Расстояние между людьми и змеями было уже небольшим. Разгневанная стая двигалась прямо на них.
    Один из взобравшихся в кузов «двуногих» стал громко что-то кричать. В это время послышался ужасный грохот. Откуда-то стали раздаваться выстрелы, и змеи бросились прямо под пули, словно хотели нейтрализовать угрозу в воздухе.
    Через некоторое время из кабины грузовика вновь стали раздаваться выстрелы. Змеи, снова бросившись под пули, теперь были похожи на парящие в небе стрелы. Постепенно количество выстрелов стало увеличиваться. Теперь война между людьми и змеями шла не на жизнь, а на смерть. Но ни одна из сторон не собиралась отступать и сдаваться.
    Выстрелы раздавались эхом по всей округе.
    Хачадил был тяжело ранен и с трудом прополз под машину. Теперь змеиная стая разметалась в разные стороны. Некоторые змеи пытались взобраться в кабину машины, но люди, сидящие там, быстро подняли стекло и чувствовали себя теперь в полной безопасности. Те же, кто находился в кузове, стреляли оттуда прямо в змей. Шипение разгневанных змей, глотающих на лету пули, приводило людей в невероятный ужас. Теперь свившиеся в клубок полуживые, израненные змеи извивались.
    В этот момент боковое стекло машины стало медленно опускаться. Заметив это, одна из змей вдруг бросилась на человека, высунувшегося из окна, и ужалила его в шею. Ужасный крик, словно пуля ударившись о скалы, вернулся обратно.
    Снова раздались выстрелы.
    Раненый змей выполз из-под машины и направился в сторону скалистой местности. Оставшиеся в живых змеи последовали за ним.
    Вновь послышались выстрелы.








    Девушка молчала.
    – Как же тебя зовут на самом деле? – вновь спросил ее Джавад Амирханлы.
    Загадочно улыбнувшись, она смело взглянула ему в лицо. Казалось, что в глубине ее глаз извергается вулкан.
    Джавад Амирханлы снова хотел о чем-то спросить ее, но не смог выговорить ни слова. Колени его дрожали. Беяз взмахнула веточкой, точно волшебной палочкой. Листья на серебряной веточке вдруг задрожали, и в пещере поднялся ветер. Затем девушка мгновенно исчезла, слившись с тишиной, и ему показалось, что на какое-то время на снегу остался яркий свет, который постепенно исчез.
    На землю опустилась свинцовая мгла.
    Откуда-то доносилось шипение, похожее на змеиное. На земле, а точнее, на снегу что-то тлело. Джавад Амирханлы наклонился: это были не угли, а букет прекрасных цветов. Похожие на фиалки, они повсюду распространяли свой нежный аромат. Он где-то уже видел эти цветы. Но где? Во сне или наяву? Память его прояснилась: он вспомнил тот день, когда впервые спустился в подземное царство и увидел там растущее на берегу реки дерево, ветки которого напоминали раскрытые зонтики. Сквозь листву того дерева выглядывали нежные цветы, очень похожие на эти. Находясь под впечатлением, он с наслаждением вдохнул их нежный аромат. Хотел было поднять их, но, покачнувшись, вдруг рухнул на землю.
    Издалека послышался треск. Казалось, будто раздался гром и сверкнула молния. Откуда-то внезапно появившийся раненый Хачадил подполз к лежащему на земле Джаваду. Корчась от боли, он положил голову на цветы и яростно зашипел.



















    Афраил громко стучал в дверь Джавада Амирханлы, но тот не отвечал. На шум прибежал сосед.
    – Что случилось, Афраил? – спросил он.
    – Джаваду прислали телеграмму. Куда он делся, дорогой брат?
    – Хорошо. А что в этой телеграмме?
    – Вот здесь написано: «Джавад, срочно приезжай. Атига находится в тяжелом состоянии. Шахла». Мне дали телеграмму на почте. Атига – это жена Джавада.
    – Знаю. Выходит, она умерла.
    – Я тоже так думаю, дорогой брат. А теперь скажи, где и когда ты видел его в последний раз?
    – Кого?
    – Соседа, Джавада Амирханлы…
    – Вчера … Утром, сжигая сухие ветви и листья, я видел, как он с кем-то громко разговаривал во дворе, но рядом с ним никого не было. Пойди пойми, с кем он разговаривает, размахивая руками. Ты тоже, наверное, не заметил бы его… Есть вещи, которые мы видеть не можем… Ты видел, какой потоп был ночью… Интересно, что это было?.. Между нами говоря, у нас уже давно не было дождей. Погода стояла прекрасная, и на небе не было ни облачка. И вдруг такое… Ты слышал, что в пещере нашли клад?.. А еще я слышал, что Мовлуда ужалила змея. Об этом судачит вся деревня. Говорят, что даже сам Хамза Чапарлы сильно перепуган. И знаешь, почему? Помнишь девушку в платке, которая работала у него секретарем? Я говорю о невестке Мовлуда. Что с тобой, Афраил? Что ты молчишь?
    Глядя на соседа, Афраил молчал.


    Перевод Еганы МУСТАФАЕВОЙ























    Содержание:

    …ДВЕРЬ… (роман.kантата.) (Перевод Медины ЭЛЬДАРОВОЙ) с.4

    РАЙСКИЙ ЦВЕТОК (роман)
    (Перевод Еганы МУСТАФАЕВОЙ) с.185




















    Фируз МУСТАФА


    Райский Цветок
    (романы)

    Редактор: Н.Агасиев
    Дизайн: A.Мустафаев
    Формат:70x90 1/32
    Эл.адрес: firuz_52@mail.ru
    Tel.:+994 50 413 3572
    ©Фируз Мустафа.2020.стр.,372
    "Renessans-A".2020
    p.s. p.s. Пользуясь возможностью, автор выражает глубокую благодарность переводчикам за бескорыстный перевод его произведений.
    Firuz Mustafa
    (Mustafayev Firuz Qədimalı oğlu)
    BAKI-2020


    • noyabr 2026, Firuz M.

  • 3
Повесть. Рассказы. Rusca

Firuz Mustafa

Фируз Мустафа День лошади Повесть и рассказы Баку.2019. фируз мустафа день лошади Повесть. Рассказы. Творчество Фируза Мустафы, как философа, прозаика и драматурга, знакомо широкому кругу......

Pоманы. Romanlar. Rusca

Firuz Mustafa

Фируз МУСТАФА Райский Цветок романы Баку.2020 фируз мустафа райский цветок (романы) В новую книгу Фируза Мустафы включены два его романа. Автор представляет своим читателям возможность......

Gündəliklər. 5-ci cild

Firuz Mustafa

Gündə Bir Kərpic Düşər... (Gündəliklər.Etüdlər) 5-ci cild Bakı-2026 Fi¬ruz Mustafa Gündə bir kərpic düşər... (gündəliklərdən sətirlər) 5-ci cild Sizə təqdim olunan “Gündə bir......

Gündəliklər. 4-cü cild

Firuz Mustafa

Gündə Bir Kərpic Düşər... (Gündəliklər.Etüdlər) 4-cü cild Bakı-2026 Fi¬ruz Mustafa Gündə bir kərpic düşər... (gündəliklərdən sətirlər) 4-cü cild Sizə təqdim olunan “Gündə bir......

Gündəliklər. 3-cü cild

Firuz Mustafa

Gündə Bir Kərpic Düşər... (Gündəliklər.Etüdlər) 3-cü cild Bakı-2026 Fi¬ruz Mustafa Gündə bir kərpic düşər... (gündəliklərdən sətirlər) 3-cü cild Sizə təqdim olunan “Gündə bir......

Gündəliklər. 1-ci cild

Firuz Mustafa

Gündə Bir Kərpic Düşər... (“Gündəliklər”dən sətirlər) (1-ci Cild) Bakı-2026 Fi¬ruz Mustafa Gündə bir kərpic düşər... (gündəliklərdən sətirlər) (1-ci Cild) Sizə təqdim olunan “GündəLİKLƏR”......

Gündəliklər. 2-ci cild

Firuz Mustafa

Gündə Bir Kərpic Düşər... (“Gündəliklər”dən sətirlər) 2-ci cild Bakı-2026 Fi¬ruz Mustafa Gündə bir kərpic düşər... (gündəliklərdən sətirlər) 2-ci cild Sizə təqdim olunan “GündəLİKLƏR”......

Bir bənd

Dəhnəli Məmməd Hacızadə

Gəl bir tikə şeir yeyək,acmışam Bu süfrəyə misra düzün,bənd düzün. Halovardan,gəraylıdan,qoşmadan Şirni düzün,noğul düzün,qənd düzün....

Bilmədim

Dəhnəli Məmməd Hacızadə

Neynim? Mən də,belə azqanan oldum, Burnumdan uzağı görə . Sənə ürəyimi versəm də gülüm, Ömrümü,günümü verə . Bülbülü kədərmiş,qəmmiş oxudan. Həsrətmiş gözlərdən sellər axıdan. Xəyala......

Пьесы. Pyeslər. Rusca-3

Firuz Mustafa

Фируз Мустафа ПЬЕСЫ Iıı том Pièce Баку -2026 Редактор: Г.Мустафаева Творчество Фируза Мустафы как философа, прозаика и драматурга, знакомо широкому......